Глеб Жога

Тексты

СЕМЬ ИСТОРИЙ О РАБОТЕ, ДРУЖБЕ И ЛЮБВИ

РОМАШКИ

Вообще-то это был ее шампунь. Она им пользовалась, когда они только начали встречаться ― еще студентами. До этого он на шампуни никакого внимания не обращал ― есть, и ладно ― но ее гигиенические привычки все изменили. В то время концерн-производитель только-только заходил в Россию, открывал фирменные магазины. Марка недорогая, но стильная ― не хэденшолдерс какой-нибудь, современно и даже модно. Яркий свежий цветочный аромат. А впрочем, просто шампунь. В первое время он пользовался этим шампунем только изредка ― когда они просыпались вместе, у нее всегда был с собой этот флакон. А потом втянулся, стал покупать его сам ― сначала ей, а потом и себе.

Шли годы. Несмотря ни на что они остались вместе, хотя почти все друзья студенческих лет были женаты вторым, а то и третьим браком. Разумеется, она давно уже не пользовалась косметикой той массовой марки ― предпочитала более сложные средства. Их он уже не мог таскать так запросто на свои нужды ― уж больно хитрые и многочисленные, поэтому всё так же оставался верен шампуню из приплюснутой зеленой банки. Да и к чему пустые перемены? С волосами у него проблем не было, фирменных отделов той торговой марки много в наших больших городах, этот шампунь из базовой коллекции и всегда есть в наличии.

― Ты чо, мать? Мужик сам себе шампунь покупает ― это уже неслыханное достижение! ― едва не расплескав вино встрепенулись подруги, когда она как-то полушутя посетовала на его многолетнюю привязанность к простецкому бренду.

Вот и сейчас он собирался зайти в фирменный магазин у метро по дороге с работы, чтобы пополнить запасы своего шампуня. Но не нашел: пристально изучил ― едва ли не пальцем проследил каждый ряд бутылочек на каждой полке (вечно они всё переставляют!) ― нет его. Он к продавцу ― мол, всегда ж был такой, в зеленой бутылочке с оранжевыми ромашками на этикетке, куда подевался? (На самом деле там были нарисованы герберы, и он об этом прекрасно знал, но всегда упрямо называл их ромашками). Та ― ах, тот из базовой линии? Ой, вы знаете, его же сняли с производства: сейчас наша компания проводит ребрендинг, и теперь в базовой коллекции представлены еще более улучшенные косметические средства по самым доступным ценам! Теперь они с фруктовыми и ягодными ароматами, смотрите ― есть персик, есть северные ягоды, а есть облепиха ― какой яркий и необычный запах! Выбирайте!

Разумеется, он ничего не взял. Потрясенный, он вышел из магазина, не заметил, как пошел на красный ― заработал порцию матерщины в свой адрес. ― Да они охренели совсем: ребрендинг! Я ж этим шампунем столько лет… А, собственно, сколько? 10? 12? Нет, поди, еще больше… С ума сойти!..

Всю дорогу, пока он шел от метро до дома, в его голове теснились ругательства в адрес производителя косметики вперемежку с воспоминаниями из студенчества. Лето, академия, сессия… Да какая там сессия! Она в бесстыдных майках-топах без нижнего белья и в драных клёшах. Короткие летние ночи, долгие пробуждения по утрам, запах ее свежевымытых этим самым шампунем волос… Вот ведь, девочка-панк: Летов на рюкзаке, три топора из горла́, и на собаках в соседнюю область, но стрижка и головомойка ― святое. Где бы они ни проснулись ― хоть в похмельной переполненной общаге, на чудом подвернувшейся вписке, в палатке посреди леса ― ей надо было вымыть голову. А значит он должен был найти и согреть достаточное количество воды. Иначе… иначе и быть не могло! «Ха! Ну ничего ж не меняется!». А еще она ненавидела всех насекомых, а пауков панически боялась. Стоило ему не уберечь ее от встречи с шести- ― не дай бог восьми-! ― ногой козявочкой, как она разражалась мультяшным визгом, размахивая унизанными феньками руками. А еще… но идти от метро было всего-то минут десять.

Он заметил свет в кухне ― позвонил. Когда она открыла, он будто не узнал жены: в квартире обнаружилась не студентка с раскрашенной во все цвета радуги стрижкой, а незадолго до него вернувшаяся со службы начальник управления. В домашнее не переоделась: на ней были строгие, но очень изящные серые брюки и небесно-голубая блузка, правда, уже навыпуск и расстегнутая. «Интересно, почему она раньше не носила высокую талию?..» ― замер он, словно забыв, как расстегивать плащ.

― О, ты вовремя: как раз успеем поесть, и я поеду мелкую забирать.

«… И таких рубашек? Ведь плечи у нее всегда были очень красивые, и осанка идеальная от природы…». Своих плеч она в юности даже стеснялась: не по-женски прямые и сильные, «капитанские», как говорила сама. «А вот декольте зря не носит больше», ― разглядывал он жену за едой.

― Я что, обляпалась?

― Не-не, всё хорошо.

«Господи, сколько ж всего было!..». Яркие видения из студенчества вдруг резко переменились: вот он вспомнил глупую смерть брата, как они с отцом исступленно маялись с чиновной бюрократией, а она ― еще и не жена ему даже ― почти неделю держала в руках совсем размякшую от горя мать. И как три года назад он сам внезапно угодил на хирургический стол, а она с грудной малявкой на руках была вынуждена столько всего устроить и решить ― сам чёрт не ведает, как удалось…

― Ты чо-т мутный какой-то, нормально всё?

― Ну да, да… Слушай, я щас заходил шампунь свой купить, так они его с производства сняли! Представляешь?! Ребрендинг устроили! Вот нафига?

― Серьезно? И что ты купил?

― Что-что… Ничего!

― Ну бери мой. Он за зеркалом, серый такой, только там рядом еще бальзам стоит в такой же бутылочке и маска ― постарайся не перепутать. Ты наелся? Тогда сделай чай, пожалуйста!

― Нет, я щас это, выскочу ненадолго, ладно?

― За шампунем что ли?

― Да нет! Ну, надо. Я быстро, ты дождись меня только, хорошо?!

Цветочный киоск был рядом ― через дорогу.

― А герберы есть у вас?

― Только оранжевые остались, вон стоят. Сколько вам?

Забрал все.

 

НЕВЕСТА

Она была красива. Многие за ней ухаживали — она бы и рада ответить, но отваживалась лишь на легкое кокетство. Мысль об адюльтере вгоняла ее в панику. Видимо, она от природы не была способна на измену.

Она уже давно была замужем. С будущим супругом она была знакома с детства, и он будто всегда считал ее своей: росла в одном с ним дворе, училась в той же что и он школе, старшеклассницей стала «его девушкой», а второкурсницей, как только исполнилось 18, ― законной женой. Разумеется, он был ее первым и единственным мужчиной.

Шло время. Она взрослела, менялась, но не вместе с супругом, а в свою сторону. Было очевидно, что он браком вполне доволен, а ее изнутри все острее и острее точила смутная неудовлетворенность. Просто так уйти она не могла: когда всю сознательную жизнь провел неразлучно с единственным человеком, то его отсутствие даже помыслить сложно.

Жить вместе становилось все тяжелее. Они никогда не ссорились и не скандалили в обиходном понимании: для криков, истерик, битья посуды и хлопанья дверью она слишком хорошо его знала ― все было понятно с полуслова, полу-умолчания ― в известный момент она просто отворачивалась и уходила в другую комнату. Дома ее вечно мучила какая-то тягомотная духота, парализующая движения, мысли и чувства. Ни о чем, кроме своего уныния, она думать не могла.

У нее родился сын. Ребенок появился поздно ― в том смысле, что отношения в паре уже остыли. Сначала радовалась: надеялась, что потомство укрепит семью. Не вышло. Долго сидеть с ним в декрете в этой гнетущей квартире она не смогла ― и как можно раньше сбежала на работу. С мальчиком нянчилась бабушка ― ее мать. Он часто болел и много времени проводил в доме ее родителей.

Она не помнит, в какой момент мысль о разводе поселилась в ее голове. Эта идея мелькала время от времени ― она каждый раз от нее отнекивалась и прогоняла, но тут вдруг ухватилась. Теперь в разводе она перестала видеть конец света и предательство всей своей судьбы, наоборот: он показался ей цветным веером перспектив и возможностей. Конечно, муж был против; он был полностью уверен, что после его недоуменного короткого «нет» она как обычно опустит голову, развернется и уйдет, а на следующее утро «одумается». Но она не развернулась, не ушла и не одумалась. На этот раз она не отступилась ― в конце концов он сдался. Все разрешилось неожиданно быстро и даже легко: деловитые беседы ледяным тоном в кухне, официальное расторжение брака, ее переезд с сыном к родителям.

 

Приближался день ее рождения. Он выпал на четверг, решила так: в четверг вечером будет небольшой торжественный ужин у родителей, а на выходных она закатит для друзей большую дачную вечеринку ― снег в тот год сошел удивительно рано, и уже в апреле установилось настоящее весеннее тепло. Она очень волновалась: прежде больших пирушек сама она не устраивала, в последний раз бывала на таких в студенчестве. Воспоминания (если не пускать в кадр известное обстоятельство) от них были самые светлые: друзья, вино, звездное небо, песни под гитару до утра… безудержная, фонтанирующая романтика! Она надеялась, что грядущие выходные возродят в ней веселость и беззаботность прежней студентки, вернут ей радость жизни, которой она давно лишилась, и по которой так тосковала.

В четверг вечером за стол сели она с сыном, ее родители и младший брат. Разлили вино. Брат почти вырвал из рук родителей первый тост: ― Да здравствует свобода и независимость! Ура, товарищи! ― в манере Советского Информбюро (которого, разумеется, не застал и даже не знал, кто такой Левитан) провозгласил он. Все рассмеялись. Поели. Долили вина. ― Доченька! Пусть у тебя все сложится хорошо! И чтоб навсегда! С днем рождения, дорогая! ― подняла бокал мама. В этот раз уже не смеялись ― многозначительно кивали.

Прожужжал телефон. Она, не опуская вилки, глянула прочитать сообщение ― их в тот день приходило много, да все одинаковые. Но тут разулыбалась, отложила столовый прибор, принялась отвечать. Что-то торжественное сказал отец, вручили подарок ― но она уже целиком была в переписке. ― Спасибо, дорогие мои, я вам так благодарна! Но… можно я отлучусь? Ну-у-у, мне надо! Спорить не стали; брат предложил проводить или вызвать такси ― отказалась: недалеко, да и лучше одной. ― Правда, очень надо! Извините, пожалуйста, я вас очень люблю! Я скоро…

Вчетвером закончили трапезу ― ее все нет. Позвонили ― не отвечает. Что ж, раз теперь свобода и независимость, то решили не теребить телефон и разошлись спать.

Не вернулась она и к утру.

Нашли ее лишь в пятницу вечером ― в городском морге: угодила под машину, смерть наступила мгновенно.

 

С тех пор много лет прошло. Отец всякий раз как сходит на ее могилу, глянет на памятник, где совпадают день рождения и день смерти, а меж ними всего 27 лет разницы, так пьет чуть не неделю. А внук каждый раз его утешает: ― Дед, не плачь, ну чего ты, дед! Ты же знаешь, мама сейчас на Небесах, ей там хорошо, и она больше не плачет, как раньше. Никогда больше не плачет. Вот и ты не плачь!

 

MY PERSONAL FAUST

Я встретил его в баре. Он был уже изрядно пьяным, но еще не напившимся. Нас представили друг другу, и он, не мелочась, принялся излагать мне свой план перестройки мира. Поначалу я кивал из вежливости: мой собеседник все же иностранец, стало быть гость, и сразу же отвернуться, про себя признав его обыкновенным сумасшедшим, было бы не радушно. А потом я заслушался по-настоящему. На несколько лет.

Ему было, что рассказать. Родился и вырос на Севере. Воевал на Юге. И вот укрылся у нас на Востоке. Его детство прошло в щедром достатке. Потом он часто видел смерть: служил в спец.войсках, затем, демобилизовавшись, работал спасателем. Убивал ли сам? — об этом я никогда не спрашивал, а он не распространялся, как бы пьян ни был. После выучился на инженера. Он умел проектировать летательные аппараты, и латал хитрую инфраструктуру на дне морей, погружаясь на сотни метров под воду. Он был старше меня всего на несколько лет — даже не десять — а казалось, будто на несколько жизней.

Болтал поначалу он. Да что там, почти всегда говорил только он. Слушать он не любил. Где бы он ни жил (а до приезда в наш город он подолгу задерживался в четырех или пяти странах), всюду и со всеми он говорил лишь на международном английском, не утруждая себя изучением и простейших конструкций местного языка. Простим ему: носителей его родного северного диалекта по всему миру еле сыщешь.

Мы были очень разными. Его присутствие не давало мне, склонному к самоедству, скатываться в глубины депрессии. Не думаю, чтобы он поддерживал меня специально, просто энергия хлестала из него бурным неудержимым потоком — во все стороны, и мне вполне хватало случайных брызг, чтобы возродить вкус к внешней действительности.

Его внимание фокусировалось непредсказуемо, он хотел распробовать, понять и улучшить едва ли ни весь мир. Его острый взгляд находил тончайшие лазейки, а неудержимая изобретательность проектировала схемы умопомрачительной наглости и остроумия! И, кстати говоря, те немногие, что я видел в действии, а не в набросках на барной салфетке, действительно работали.

Его энергетический поток, разумеется, не мог фонтанировать с регулярным напором. Когда нахлынувшая волна иссякала, он становился замкнутым и подозрительным. По-детски наивно — а на деле беспардонно и грубо он требовал от близких безраздельного внимания, беззаветной любви и признания собственной гениальности. Однако вскоре успокаивался и вновь взрывался вулканом идей и планов.

Несложно было видеть, что в сердце, откуда рвалась эта кипучая активность, крепко сидел чернейший страх. А, может, именно страх и был подлинным источником несметных жизненных сил этого человека, весь организм которого — сложная, эффективная и очень выносливая сублимирующая машина?

Это страх заставлял своего носителя метаться по всему свету, сгонял с только-только свитого гнезда, разрывал изнутри. Никак и нигде не мог он ни убежать от себя, ни обрести себя. Его след — россыпь блестящих идей, череда ярких предприятий, ни одно из которых не было доведено до конца; горы забытых обещаний; брошенные женщины, оставленные дети.

 

Шли годы. Поток его энергии не иссякал, но со временем ему становилось все сложнее трансформировать силы в созидательные начинания — все чаще всплески активности вырождались в саморазрушение. Алкоголя становилось все больше. Моих советов, как и всех прочих, он, конечно же, не слушал, а моего собственного веса, чтобы балансировать его усиливающийся крен, категорически не хватало. И чтобы уберечь себя от разрушительных полей, исходящих от разрастающейся в нем черной дыры, я смалодушничал: однажды я запер дверь и стал избегать встреч.

Поначалу он и не заметил — невелика потеря. Когда осознал произошедшее — взбесился, стал разъяренно требовать моего внимания. Но и тут его не хватило надолго, и вскоре я перестал получать сигналы с его борта. Наверное, он, как это часто бывало с неугодными ему, просто проклял меня и вычеркнул из реестра достойных уважения жителей его Вселенной. Что ж, теперь никто не в обиде.

С тех пор я пару раз читал о нем в местных газетах. Один раз в официозном контексте — как о примере крепких международных связей нашего города; второй — как о комическом персонаже дешевой сенсации. А недавно мне передали, что он снова переехал — на этот раз куда-то в глушь на Юго-Запад.

Инженер от Бога, сам никаких богов он не терпел. На мир он смотрел как на механизм: думал, что все сможет понять и преобразовать, а любые ошибки сам исправит без следа — починит. Пламенный атеист, он вихрем бросался в бой с малейшими проявлениями веры и религиозности… А я не перестаю молиться, чтобы в урочный час Свыше, наконец, прозвучало заветное: “Спасен!”.

 

НЕДОПУСТИМАЯ САМООБОРОНА

По вечерам ** бегает. Занимается на стадионе при школе — она в квартале от его дома. Это большая районная школа, спортивная территория при ней тоже большая и старая: сдвоенная баскетбольная площадка на четыре кольца, беговая дорожка длинной около 280 метров, заросшее футбольное поле внутри, неподалеку площадка со спортивными снарядами-металлоконструкциями и тренажерами, перемежающимися кустарником, переходящая в неухоженный школьный сад. Места много.

Приятнее всего бегать непоздним вечером — разогреть аппетит перед легким ужином, проветрить голову к тому так у него же остается время и силы на небольшой рабочий рывок перед сном; спать он ложится за полночь. Но в это время на площадке очень людно: пришкольная территория для жителей района — и бульвар, и парк, и детская площадка, и рюмочная под открытым небом. По дорожке в хаотичном порядке (а надо бы против часовой стрелки) снуют многочисленные бегуны разной степени физкульутрности, шагают пенсионеры с телескопическими палками для норвежской ходьбы, громыхают дети на роликах, велосипедах и самокатах, барражируют молодые родители с колясками… А еще носятся собаки всех типоразмеров на поводках и без, но за пару лет он не видел ни одной в наморднике. И то тётки зацепятся норвежскими палками, то семилетний роллер въедет в своего годовалого сиблинга — свалка, бардак, визг — замаешься лавировать.

Поэтому ** стал бегать позже, перед сном. Ближе к ночи гвалт у школы унимался, хотя площадка все равно пустовала редко. Собирались стайки старшеклассников — они кучковались на баскетбольной площадке, бросали мяч в кольца, надрывно гоготали и громко неумело матерились. Школьники почти не выпивали, зато постоянно курили какую-то ароматизированную дрянь, нагоняя дымовую завесу над северной дугой беговой дорожки. Выпивать приходили компании постарше — они, как правило, заземлялись около металлических снарядов, а матерились профессионально многоэтажными конструкциями. Не самое приятное соседство, однако беговая дорожка в эти часы становилась намного свободнее.

В тот вечер ** вышел на пробежку около 11 вечера. Была осень, уже холодно и давно стемнело: выпивать на скамейках стадиончика никто не пришел, школьников тоже не было. Трое парней лет двадцати пяти лениво занимались на перекладинах и брусьях, по дорожке в правильном направлении прогуливалась пожилая пара. Вскоре старички ушли; минут через пять после них собрались и ушли двое парней. Третий еще оставался, долго делал заминку: растягивал ноги, махал руками, пробежал несколько кругов в медленном темпе — огромный, широченный в плечах, дышал по-паравозьи шумно, а пар шел не только от дыхания, но поднимался со всей поверхности шкафообразного торса. Тоже ушел. ** остался один. С начала забега прошло минут двадцать. Посыпался мелкий дождь.

Вдруг ** заметил неспешно приближающуюся к беговой дорожке фигуру. Невысокого роста, подтянутого сложения, надменная осанка, плечи прямые и вызывающе развернуты; в куртке с надетым капюшоном, брюках и высоких ботинках. Миновал очередной круг — фигура остановилась у внешнего края дорожки (** бегает по внутреннему): руки в карманах, ноги на ширине плеч, глубокий капюшон скрывает лицо. Еще круг — молча стоит и выжидательно наблюдает. Да что ему надо?

Еще через пару минут незнакомец ступил на круг и той же размеренной уверенной походкой стал прогуливаться против направления движения. Ну, хоть не амбал, уже хорошо — подумал **, — а, может, это женщина? Не разглядеть: темень (по вечерам освещение стадиончика школа не зажигает — уроков ведь нет), очки забрызганы дождем и запотели от разгоряченного лица и дыхания… А если пялиться, то можно и на неприятности нарваться.

С прямой агрессией на спортплощадке сам ** ни разу не сталкивался, да и чужих драк не видел, но эмоциональные перепалки на грани рукоприкладства редкостью здесь не были. А еще ** хорошо помнил задиристого «йога» — мужика лет пятидесяти. С ним он пересекался несколько раз на редких утренних пробежках. Тот сначала делал какие-то хитрые растяжки, стойки на голове и прочие асаны, затем молотил руками и ногами по толстому тополю; всегда бегал против движения, испытывая терпение остальных бегущих «шутливыми» выпадами — то вдруг серию ударов в воздух перед чужим носом выбросит, то внезапно подскочит наперерез… Очень ему, видимо, хотелось продемонстрировать согражданам свою ловкость. ** научился не обращать внимания на эти выкрутасы: бежал неизменной траекторией и с ровной скоростью, взгляд опущен на дорожку под ноги, внимание сконцентрировано на дыхании. Главное — держать стабильный эмоциональный фон: как только «йог» почувствует, что ты реагируешь — начнет приставать с удвоенным вниманием, не отвертишься.

Так и в тот вечер: каждый раз пробегая мимо странной фигуры, ** ощущал на себе пристальный взгляд, но свой неизменно упирал в дорожку перед собой, а внутренним голосом усиленно считал вдохи и выдохи, чтобы не поддаваться тревожным мыслям.

Наконец пришелец сошел с дорожки и уселся возле тренажеров. Судя по голубоватому свечению — смотрел в телефон. Странный тип: не та сейчас погода, чтобы на лавочке отдыхать! Хотя всякое ведь в жизни бывает, мало ли зачем человек вышел под осенний дождь ночью: может, хочет побыть в одиночестве, может, дома ссора или, не дай бог, горе какое… Проветриться хочет человек — вот и пришел на ночную спортплощадку, к тому же в округе больше и пойти-то некуда.

** мало-помалу успокоился, добежал свои обычные 45 минут и пошел, взмахивая руками в такт глубокому восстанавливающему дыханию, через баскетбольную площадку в сторону выхода со школьной территории. Вдруг с тренажеров его по имени окликнул испуганный женский голос. ** дернулся, застыл на мгновение и рванулся к скамейке — жена!

 

ЖИЛ-БЫЛ ГОРОД

I

Комитет постановил: «Ввиду угрозы нападения со стороны потенциального противника приказываем начать промышленную разработку ***ского месторождения руд; возвести при месторождении металлургический комбинат полного цикла и машиностроительный завод для производства боевых бронемашин нового поколений. Приступить незамедлительно и исполнить в кратчайшие сроки».

***ское месторождение за тысячи километров от крупных населенных пунктов на границе тайги и лесотундры. «Настоящее обстоятельство следует рассматривать как преимущество, так как территориальная удаленность исключает вероятность внезапного удара, в т.ч. авиационного, со стороны потенциального противника. Приказываем: проложить до ***ского месторождения узкоколейную железнодорожную ветку ― приступить немедленно и исполнить в кратчайшие сроки». Исполнили в кратчайшие сроки ― прямиком по болоту.

***ское месторождение известно давно, но прежде никаких планов его освоения не прорабатывалось: во-первых, конечно, удаленность, во-вторых, руды там относительно бедные, хотя брались, бывало, и за более низкую концентрацию. Но самое главное, в-третьих, руда со сложными вредными примесями ― ни одна существующая технология обогащения и плавки не подходила. «Постановляем: в самый кратчайший срок разработать технологию получения высококачественной стали из руд ***ского месторождения и внедрить ее в промышленную эксплуатацию на ***ском комбинате». Разработали: производственная цепочка оказалась почти втрое длиннее классической.

Бронемашины нового поколения? «Разработать и внедрить на ***ском заводе. В кратчайшие сроки». Однако: Заводу поручалось производство именно машины ― двигателя, ходовой части, брони, но не вооружения. Орудийная составляющая оставалась в исключительном ведении спец.предприятия «АБВ123» при комитетском Департаменте переубеждения.

Кто же будет это все возводить и производить? Тут и постановления не понадобилось: сотрудники Департамента переубеждения в кратчайшие сроки согнали на ***ское месторождение необходимое количество человеческих ресурсов со всех концов страны.

 

II

Комитет постановил: «Ввиду возросшей активности потенциального противника и высокой вероятности скорых боевых действий приказываем безотлагательно увеличить выпуск боевых бронемашин в полтора раза».

На ***ском месторождении свои боевые машины любили: комбинатовские гордились непробиваемой броней, заводские ― простой, надежной и легкой в обслуживании ходовой частью. Но ни те, ни другие не видели в машине инструмент военных действий, тем более ― орудие убийства и разрушения. Да и вообще, как Комитет использовал отправляемую составами из тайги технику, на месторождении как-то не задумывались. «Война», «потенциальный противник» ― все это было слишком далеко, машина была самодостаточным продуктом ― символом и свидетельством индустриальной доблести, мастеровой ловкости, инженерной проницательности.

На месторождении бушевали другие сражения: с породой и рудой. Завод и Комбинат с отвагой бросались в битвы, осваивали новые участки залежей и с честью выдавали плановые объемы продукции. За что получали высокие звания от Комитета и звонкую славу по всей стране (правда, мало кто сам бывал на ***ском месторождении, зато слыхали о его подвигах почти все). Были и другие «награды»: вся округа изъедена карьерами, над ними ― плотная удушливая пылевая шапка, из труб корпусов и цехов ― едкий дым. Тайга задохнулась, не выдержала и отступила, обнажив на своем сочном теле грязно-серый индустриальный нарыв. Людям отступать было нельзя ― старики умирали рано, дети рождались больными.

 

Когда пришло постановление об увеличении объемов выпуска военной продукции, и Комбинат, и Завод уже были загружены почти целиком. Но не выполнить задания было нельзя: звание передовиков производства обязывает! Все имеющиеся силы были брошены на основное производство; плановый ремонт оборудования и техническое обслуживание промышленных сооружений стали расценивать как непозволительное излишество, едва успевали экстренно латать пробоины и поломки, которые случались все чаще.

И вот однажды бабахнуло по-крупному: прорвало шламохранилище Комбината. Едва проявилась трещина, Комбинат грамотно и оперативно оценил тяжесть вероятных последствий и первым делом запросил в Комитете разрешение на эвакуацию части населения. Разрешения не получил, зато Комитет направил на ***ское месторождение железнодорожный спец.состав с ремонтно-спасательной бригадой. (Помощь которого, по-хорошему говоря, не понадобилась: он застрял в пути ― железнодорожную колею снова размыло, и когда состав наконец прибыл на месторождение, угроза катастрофы миновала).

Ситуация на шламохранилище резко ухудшалась ― пробоина расширялась, усиливалась течь. Северный селитебный комплекс был под угрозой полного затопления топким селем. Спец.состав никак не прибывал, своими силами Комбинат справиться не мог ― пришлось обратиться за помощью на Завод. Подобное случилось впервые; так уж повелось на месторождении: каждое предприятие отчитывается за собственные планы и решает собственные проблемы самостоятельно. Обращение за помощью не столько польстило заводским (о прорыве они, конечно, знали), сколько встревожило серьезностью сложившейся ситуации. Разумеется, не отказали: пять дней Завод и Комбинат, почти полностью оголив, но не остановив производственные линии, боролись с аварией. Справились. И пусть впервые со дня освоения месторождения предприятия провалили квартальный план производства, люди радовались ― они осознали себя единым Городом.

 

III

Комитет постановил: «Ввиду достигнутых международных соглашений дальнейшее наращивание вооружения признается неэффективным и нецелесообразным. Приказываем оборонно-промышленному комплексу остановить производство военной продукции».

В Городе долго не могли понять, что от них требуется. Точнее, никак не могли уяснить, что от них теперь ничего не требуется. Комбинат и Завод по инерции производили продукцию до тех пор, пока не забили все склады под завязку ― Комитет упорно отказывался принимать составы с бронемашинами.

Но ведь Город надо как-то кормить? Обнуление плана означало обнуление довольствования. «Ввиду достигнутых соглашений приказываем снять режим ограниченного доступа на ***ское месторождение, а также отменить режим ответственной мобильности работников месторождения и их семей. Принимая во внимание недавнее ослабление государственного регулирования торговых операций, в т.ч. внешних, а также упрощение таможенного и визового режимов с новыми партнерами нашей Родины, предлагаем ***скому Заводу и ***скому Комбинату озадачиться самостоятельным сбытом выпускаемой продукции на открытом рынке».

«Новые партнеры» прекрасно знали ***ские бронемашины, однако управлять ими не умели, да и не обладали системой обслуживающих центров. Но даже не это главное ― бронемашина без вооружения никому не была нужна, а спец.предприятие «АБВ123» перестало выходить на связь.

Комбинату поначалу удалось выйти на открытый рынок: металл высокого качества ― спрос на такой есть всегда, и весь огромный склад быстро распродали. Но дальше дело не двинулось: сложная многоступенчатая технология обогащения и плавки бедных руд со сложными примесями по рыночным меркам оказалась неоправданно дорогой ― цена на мировых торговых площадках даже близко не покрывала себестоимости ***ского металла. Не говоря уже о транспортных издержках: выяснилось, что Город ― едва ли ни самый удаленный от логистических узлов и транспортных магистралей промышленный центр в мире!

Город впал в кошмарный сон. Многие жители, впервые осознав себя свободными, покинули его. Тайга принялась возвращать потерянные территории ― обступать замолкшие и ставшие безобидными машины и корпуса; грунтовые воды затопили брошенные карьеры, болото грозилось безвозвратно поглотить железнодорожную ветку.

 

Однажды кто-то предложил переработать конструкцию бронемашины, чтобы получился гражданский вездеходный автомобиль, и попробовать его на открытом рынке. Сработало: демобилизованный гигант нашел свою нишу. Она оказалась довольно специфической: полученная на Заводе конструкция была громоздкой, неэффективной в бытовом понимании и просто дорогой ― на роль массового транспортной средства она не годилась. Зато цельнометаллическим (средний автомобиль для открытого рынка уже давно производили наполовину из пластика и композитных материалов) брутальным монстром, родом из давно минувших героических эпох, заинтересовались падкие на новые необычные игрушки иностранные богачи.

Сами горожане к новой машине относились со смешанными чувствами: светлая ностальгия по былым временам и радость от снова запущенного производства переплетались с недоверием к новой облегченной конструкции и недостаточно возвышенным целям всего начинания. В Городе на таких машинах никто не ездил. «Да за такие деньги можно целый дом купить! ― возмущались горожане, ― пятиэтажный!»

Спрос с открытого рынка был невелик ― ни в какое сравнение с прежними объемами производства бронемашин. К тому же сразу стало ясно, что запускать Комбинат не имеет смысла: его продукция была слишком дорогостоящей, и требуемый небольшой объем металла намного проще и эффективнее было закупать на открытом рынке. Обида комбинатовских на заводских (и тех заводских, кого не взяли на вновь запущенное предприятие) была огромна, что едва снова не раскололо Город. Но вскоре появилась другая работа.

Богатые иностранцы придумали развлечение: купить ***ский автомобиль, обучиться на нем экстремальному вождению, и снарядить «экспедицию» ― на новой машине отправиться через тайгу до самого Города, подивиться, где и как мифические умельцы производят эту дивную технику. Первые визитеры очень удивили горожан. Но какими бы чудаками иностранцы ни выглядели, нельзя же было их не накормить, не разместить ― все же гости. Им было интересно абсолютно все ― даже самые мелочи, они хотели везде сунуться, все попробовать и везде сфотографироваться. Они все делали с одинаковой блистающей восхищенной улыбкой (не чета беззубой ухмылке местных). Но самое главное ― за впечатления они были готовы платить.

Туристов становилось все больше ― Город научился на них зарабатывать. Центральные улицы ― Труда и Юбилея Комитета ― наново замостили, установили урны, лавочки и фонари. Всюду лотки с домашним вареньем и сувенирными игрушечными машинками. Отремонтировали старый ДК «Металлург» («Машиностроитель» полностью выгорел накануне туристического пришествия) и устроили в нем музей героического быта. Санаторий и профилакторий переоборудовали под гостиницы. Выкрасили фасады в яркие жизнерадостные тона и всюду ― даже на канализационных люках и салфетках в кафе ― налепили знак заводского ОТК, которым раньше маркировали прошедшие контрольные испытания бронемашины.

Наступило всеобщее примирение. Свирепая тайга вокруг Города; затянутые мертвыми озерами, но никогда уже не зарубцующиеся гигантские кратеры; истлевающая карьерная техника, что прежде безжалостно вгрызалась в породу; выжженная аварией безжизненная долина у Северного селитебного комплекса; циклопические корпуса комбината, где раньше ― единственные в мире! ― умели перерабатывать руду со сложными примесями; цеха Завода, откуда выходили колонны боевой техники, грозившей отцам нынешних экскурсантов; брошенные во времена кошмарного сна жилые кварталы ― сырые и холодные, не мигая уставившиеся замогильной тьмой выбитых глазниц-окон на разукрашенный городской центр ― все они теперь встали в один ряд: ряд экспонатов, аттракционов.

 

IV

Комитет постановил: «Ввиду участившихся провокаций, подрывающих устои нашей Родины, со стороны агентов влияния ряда иностранных государств приказываем: ужесточить въездной и выездной визовый режим, а также ограничить возможности контакта агентов влияния потенциального противника с гражданами нашей Родины. Всем предприятиям оборонно-промышленного комплекса приказываем в кратчайшие сроки разработать и представить на рассмотрение Комитета планы по возобновлению производства военной продукции».

 

ДЕЗЕРТИР

Но еще острее потрясало, изумляло, смущало и радовало меня великое открытие этого дня: Братство пребывало таким же несокрушимым, таким же великим, и это не Лео и не Братство покинули и разочаровали меня, но по своей же глупости, по своей немощи я дошел до того, чтобы ложно истолковать собственный опыт, усомниться в Братстве, рассматривать паломничество в страну Востока как неудачу, а себя возомнить последним ветераном и хронистом навсегда исчерпанной и ушедшей в песок истории, между тем как на деле я был не что иное, как беглец, нарушитель верности, дезертир.

Герман Гессе, «Паломничество в страну Востока» (пер. с нем. С.С. Аверинцева)

 

Когда он попросил его принять, Отряд существовал уже не первый год. У него уже была история, была своя слава. Ход Отряда был неплох: от наступал ровно и спокойно, продвигался уверенно, хотя бурных сражений на его счету до сих пор не было. Отряд принял его легко и тепло. Он же в то время был еще совсем юн и вспыльчив; его бунтарство, порой, раздражало бойцов, но Главный, глядя на эти выходки, лишь качал головой, удивленно и снисходительно улыбаясь.

Шли годы. Он учился, взрослел, вживался. Его прозвали Шпажистом.

В один день отряд вдруг замер, остановился. Снабжение стало хиреть. Никто не понимал, что происходит и куда двигаться дальше. А запасов для серьезного похода уже не хватало. Главный молчал. После нескольких месяцев ожидания истосковавшиеся бойцы начали разбредаться, лагерь пустел. «Вот нормальных здесь уже почти и нет, остаются только те, кому податься некуда — слабаки.» — резюмировал на прощанье один из уходящих, притворяя за собой дверь.

Податься Шпажисту, действительно, было некуда. Да он и не хотел уходить. Может, по наивной юношеской привязанности к идее Отряда, может, оттого, что в лагере остались одни лишь «ненормальные». Слабаки? Он так не считал; ему искренне нравилось оставаться с ними, пусть даже и в бездействии. Несмотря на простой было весело: сбросивший балласт жира, Отряд радовался своему подлинному единству, родству, концентрированной похожести, которую к тому времени не разбавлял ни один «лишний».

И вот Отряд снова двинулся в поход. Поначалу с трудом: путь лежал в гору, и надо было продираться сквозь безлюдные чащи, буреломы, полосы кустарника — все оставшиеся силы, все последние запасы без экономии были брошены на тот подъем. Затем идти стало легче: началось плато, бойцы взяли темп — сковывающих их шаг обозов уже попросту не осталось. Вихрем Отряд пронесся по равнине, вторгаясь в Чужие земли, жадно поглощая все попадавшееся на пути. Когда плато было захвачено, бойцы, уже подкрепившись, но еще не насытившись, и не думали сбавлять темп: сломя голову Отряд взлетал на холмы, не зная броду кидался форсировать незнакомые реки, с налета отбивал горные уступы. Куда и зачем рвался вновь почуявший силу Отряд? О направлении никто не заботился, проложенные тропы никто не отмечал на картах, а записи в бортовой журнал делались лишь эпизодически. Главное — движение, главное — темп. И отряд его держал: надрывно весело, отчаянно.

Вторгаясь вылазками в Чужие земли, Отряд не замечал ни их устройства, ни их законов; не считался ни с какими препятствиями, в лоб разбивая возникающее сопротивление. Пусть дело и обстояло на окраине, Чужаки Отряд заметили. Бойцы Отряда вселяли страх: их варварская дикость, необузданность, легкость и совершенное бесстыдство наводили на противника оторопь. Отряд стали чаще подстерегать ловушки и засады: Чужаки ждали, когда в прыжке, в широком взмахе оборона Отряда раскроется, и в образовавшуюся брешь можно будет уколоть ядовитым кинжалом. Уколов сыпалось все больше, но ни один из них не принес Отряду серьезного урона. А на открытое сражение с Отрядом мало кто отваживался.

Иных бурная жизнь Отряда привлекала, гимны и лихие песни бойцов становились популярными у местного населения. Сначала к Отряду стали примыкать одиночки — без роду, племени, нравственности, ищущие лишь наживы. Затем потянулась молодежь: энергичным, но не знающим куда себя деть, Отряд указывал направление, зажатым позволял раскрыться, пробуждая их и разжигая. Главный всячески поощрял этот процесс; а Шпажист оказался среди тех, с кого писали Историю о Героях-Основателях, чтобы на мифах об их подвигах воспитывать новообращенную молодежь. Шпажист и сам поначалу занялся взращиванием молодых, но быстро отступил: он любил стремительные и яростные схватки, а такие лучше затевать малочисленной сплоченной командой Летчиков, в которой каждый без лишних объяснений знает свое место, свою роль.

Когда Главный назначил Шпажиста Младшим лидером, никто не удивился.

Отряд разрастался. Движение, и раньше не отличавшееся последовательностью, стало совсем хаотичным. Строй разваливался. Шпажист был вынужден метаться из стороны в сторону, чтобы хоть как-то контролировать растянувшиеся обозы, расползающиеся фланги. «Динамика; нужно держать динамику! — Начинал все собрания Главный. — Это — наша сила, это корень нашего успеха!». Шпажист и сам не меньше Главного любил вихрь сражений, но как в теперешней ситуации было удержать динамику? Уже немаленький Отряд надо кормить, значит, так лихо без обозов, как это было в прежние времена, не поатакуешь. К тому же, набранная молодежь далеко не вся была сильна и ловка, как то требовалось для стремительных атак. Кроме того, Главный навешивал на каждого юнца столько же обязанностей, сколько поручалось и опытному бойцу. Конечно, молодежь не справлялась. Разгребать недоделанное приходилось Шпажисту.

«Куда мы идем? Что мы делаем? Что будет в конце, и есть ли конец у этого похода? Зачем нам это все?» — спрашивало новое поколение у Младшего лидера. Он лишь отмахивался: глупые, безверные… Что с них взять? Ведь когда поредевший и ослабший Отряд стоял лагерем в безвременьи у подножья Горы, когда не было и намека на грядущие победы, мы не задавались такими логичными банальностями; мы отдали свои сердца Отряду, мы поклонялись нашему Единству как божеству, и не ради чего-то, а в искренней чистоте. Откуда ж было этим юнцам прочувствовать нашу веру?

Постепенно Главный стал отдаляться. Все реже его можно было видеть во главе атаки; все больше приказов исходило из его штабного управления, почти все они назначались Шпажисту. Он по-прежнему был обязан контролировать растекающийся контур Отряда, однако призывов держать динамику удара стало меньше. Зато теперь ему приходилось выступать от лица Главного во многочисленных переговорах, вести путанные каверзные переписки с завистниками и как-бы-союзниками, терпеть лицемерные приемы у холеных штабников-Чужаков.

Этот притворный политес действовал на Шпажиста отравляюще. Он был бойцом, захватчиком. Утонченным, дальновидным, хладнокровным и терпеливым — но все же бойцом. Он был научен вести разговор оружием, а не протиранием расписного мундира за столом переговоров. Территории он привык захватывать, а не выторговывать, дороги —прокалывать напрямик, а не договариваться о транзите через нейтральную область. Что это вообще такое — «нейтральная область»?

Шпажист сделался мрачным, раздражительным, капризным.

Он пытался поговорить с Главным. Несколько раз он заводил разговор, но всякий раз неуверенно и безрезультатно. Во-первых, Шпажист боялся создать впечатление, что порученные обязанности для него слишком тяжелы, что он не справляется. Во-вторых, он всякий раз спотыкался о вопрос Главного «Хорошо, допустим, ты прав, но что тогда ты предлагаешь делать Отряду?» Предложить ему было нечего: он, действительно, никогда не замахивался на то, чтобы иметь собственное целостное видение судьбы Отряда. Предугадать расклад сил в сражении, спланировать бросок — в этом ему не было равных. Но политика, пространные речи про миссию и стратегию — все это наводило на него тоску, а то и вызывало презрение. На терзающие его вопросы он хотел иметь прямые и ясные ответы, но в глубине души подозревал, что их уже не существует. Не получил он их и от Главного: каждый раз лишь широкую улыбку с прищуром и — «ну ты же сам все хорошо понимаешь». В каком-то смысле Шпажист и правда все понимал, но сердце его требовало совсем другого понимания — свежего, кристального, острого, а не разбавленного ядом двусмысленности, не утопающего в многословии.

«Я так больше не могу, я ухожу.» — вдруг однажды заявил Шпажист. Все поразились такому решению. Он и сам был немало удивлен. «Ну, иди…» — сдержанно отозвался Главный. Идти Шпажисту по-прежнему было некуда.

Потянулись дни затворничества. Длинные, однообразные пустые мгновения безделья. Будто мучительное нервозное ожидание. Но ожидание чего? Разве что-то могло пробиться к нему, ушедшему в глухую оборону? Неужели это навсегда, неужели это никогда не кончится? — терзался он, доводя себя до бешенства. Но не перед кем было стучать кулаком по столу, хлопать дверью. Зато никто теперь не докучал глупыми вопросами, не раздражал бездумными оплошностями, не нагружал противоречивыми указаниями.

Сначала к Шпажисту регулярно обращались из Отряда: то Главный напишет, то надоумит прийти кого из Летчиков. Просили вернуться, предлагали разные роли и должности. После таких визитов Шпажист становился очень взволнованным, несколько ночей не мог заснуть, однако никому свои метания не показывал: при каждом разговоре он надевал маску безразличия, прятался за непроницаемой стеной гордыни.

Один за другим он отсекал все каналы, по которым до него могли дойти слухи о жизни Отряда.

Дни слагались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы. Вот и перестали его звать обратно. Казалось бы, наступила долгожданная независимость, полная свобода, и даже прошлая жизнь отказалась от попыток вернуть Шпажиста на прежнюю колею. Он еще вовсе не стар — начинай новую жизнь! — но руки его совсем опустились. Запасы его были скудны и никак не пополнялись. Он перестал выходить из дома, днями напролет сидел в постели, завернувшись в старое шерстяное походное одеяло и разложив вокруг себя свой прежний инструментарий — грозный и изящный, идеально отточенный, который он так любил и берег, и которой служил ему в боях верой и правдой. Однажды он было решил его распродать — чтобы хоть как-то улучшить финансовое состояние, и, может, наконец избавиться от терзающих фантомов прошлого. Но покупателей так и не нашлось — в современном мире такое оборудование не было востребовано.

Как всегда в конце весны Шпажист получил приглашение на ежегодные торжества во славу Отряда. Приглашение было адресовано ему лично, но в это «лично» он не верил: подобные бумаги готовились серийно и рассылались пачками. «А вот схожу-ка я к ним в этом году!» — неожиданно для самого себя вдруг заключил он.

На праздник Шпажист намеренно опоздал. Когда он вошел в лагерь, торжества был в разгаре. Отряд, заметив пришедшего и распознав в нем бывшего Младшего лидера, разразился бурным ликованием. Волна объятий и поцелуев сбила его с ног, закружила и увлекла в самый центр праздничного буйства. Главного уже не было: он поприсутствовал лишь в самом начале — скороговоркой произнес хвалебный спич и, сославшись на срочные дела, укатил со своей свитой. Оно и к лучшему — рассудил Шпажист.

Он не верил происходящему: неужели он снова дома? Неужели это — тот самый Отряд? Братство? Единство? Неужели они его не забыли и готовы принимать как раньше? Казалось, все было по-прежнему: Отряд пел те же гимны, чествовал тех же ветеранов и даже оплакивал все тех же ушедших героев, что и во времена Шпажиста. Будто и не было лет добровольного изгнания, будто за время его отсутствия не произошло ничего серьезного. Он и сам от приступа счастья чуть было не затянул боевую песню Летчиков, но сдержался.

Когда первая волна приветствий утихла, Шпажист принялся осматривать лагерь: небогато, да и бойцов осталось совсем немного. По его прикидкам, с прежних времен должно было вырасти минимум два новых поколения, но молодежи в лагере оказалось совсем немного. Та, что была, вела себя незаметно, лишь иногда подхватывая пение ветеранов. Странное дело: неужели у них нет своих песен? Неужели у них нет новых побед, новых героев? Не может не быть! Но отчего же они не стремятся их воспевать? — недоумевал Шпажист, разглядывая молодняк. Он пошел по периметру лагеря, приветствуя часовых. Среди них оказалось несколько старых Летчиков, тех, среди которых он когда-то вырос, — все они очень тепло приветствовали бывшего Младшего лидера, но почти сразу тупили взгляд, смущенно и грустно улыбаясь. Почти все они были уже пьяны (на посту!), а их осанка и фигура выдавала, что уже многие месяцы, а то и годы, они проводили уныло сидя в тылу.

После ухода Шпажиста должность Младшего лидера некоторое время пустовала, но потом ее занял Кот. Это был заслуженный и прославленный боец, в Отряд его взяли незадолго до появления Шпажиста. Кот был умен, практичен и очень тщеславен. Не смотря на присущую его характеру леность и вальяжность, он обладал огромной работоспособностью. Поговаривали, что время от времени он успевает подрабатывать и на Чужаков, но, разумеется, не вопреки интересам Отряда. В прежние времена Кот с Главным плохо ладили; Шпажист всегда относился к Коту с искренним уважением, хотя близкими друзьями они не были. В тот день Кот, в отличие от большинства, выглядел бодро и свежо.

— Отряд по-прежнему ведет весь этот бессмысленный треп с Чужаками? Как ты их терпишь? — спросил Шпажист. Кот лишь передернул плечами. — Но ведь это позорит нашу Честь, позорит Славу Отряда!

— Ты, конечно, прав. Раньше я и сам судил не иначе. Когда мы только разворачивали наши походы — после подъема на плато, помнишь? — я поклялся себе, что отныне буду подавать руку только настоящим бойцам, только людям чести — как ты, как все Летчики, да даже и Главный, хоть я его и не любил. Но позже я обнаружил, что таких людей почти не осталось. И буквальное следование обету привело бы меня в изоляцию. Но попадать в изоляцию я не хотел — я хотел жить. Поэтому я стал приспосабливаться.

Шпажист не стал задерживаться в лагере надолго; пока все еще могли держаться на ногах, он распрощался бодрым тоном, пообещав скорую новую встречу. И поспешил домой. Вернувшись, он, не снимая дорожного плаща, сел за рабочий стол и сделал запись в дневнике: «Я будто сорвался после долгой завязки. Вожделенная доза после многолетнего сухого ада. Но взлет отдохновения оказался нежданно коротким, а горечь послевкусия — невыносимо едкой. Я чую, как уже надвигается тяжелейшее похмелье. И дай мне бог его пережить.»

Не дал. Отступник — о торжественном погребении не могло быть и речи. В могилу молча положили лишь старое походное одеяло.

 

ДУХ МУЗЫКИ

Его я встретил его в самолете. Счастливая случайность: рассаженная при регистрации пара очень хотела лететь вместе так сильно, что им даже удалось убедить бортпроводницу. Его же долго упрашивать не пришлось ― разумеется, он пересел ― и оказался рядом со мной.

Его имя было мне известно, хотя тогда с его творчеством я и не был знаком. Он с моим, разумеется, тоже. Зато он был знаком едва ли ни со всеми моими друзьями. Узнав, что я пишу, он расспрашивал меня о моих текстах с таким любопытством, что казалось, будто ему они интереснее и нужнее, чем мне самому.

Он летел с гитарой. Небольшой инструмент в мягком чехле проводница заставила убрать на полку, и он всякий раз вскакивал его проверять, как только кто-то лез в тот же отсек. Позже я понял, что гитара ― единственное в мире, с чем он не расстается; со всем остальным ―людьми, городами, вещами, словами, деньгами ― он расстается легко и даже охотно. (Правда, в одной из следующих встреч он как-то обмолвился, что еще у него есть любимая подушка, которую он всегда таскает с собой ― но ее я не видел).

Он мечется по всему свету, и везде его любят и ждут. И он тоже всем рад: без разбора и без устали. Он поет простые песни. Их много, но их легко запомнить. Больше всего он любит, когда ему подпевают. «Здесь нет слов, здесь только «ла-ла-ла-ла-ла-ла» ― давайте вместе!». И когда вы подхватываете этот простой мотивчик-переход после каждого куплета, он счастлив.

Когда он слышит чужую красивую песню, он, не ведая ни чинов, ни имен, подходит к автору и говорит: друг! какая красивая песня! можно я тоже буду ее петь? И, не дожидаясь ответа, тут же подхватывает ее и уносит с собой.

Я был на его концертах в душных клубах, слушал, как он пел при свечах в старых квартирах, видел, как под его песни над пустыней поднималось Солнце. Говорят, он охотно играет и в золоченых чертогах. Я видел пару таких выступлений в записи: та же застиранная мятая рубашка, та же теплая улыбка, правда, оба раза он был чертовски простужен…

Его старая гитара дребезжит и немного не строит у восьмого лада. Он не любит репетиций. Он почти не настраивает звук перед выступлением. Он говорит: зачем я буду еще час возиться с этим оборудованием, оно ведь и так работает? Давайте я лучше сыграю больше песен. И играет. А когда, наконец, публика выдыхается и начинает расползаться по своим делам ― он вихрем мчится на другой край земли.

Кто-то однажды назвал его гражданином мира. Это неправильно, потому что он всегда ревнивый гражданин того самого места, в котором он играет свои песни: сегодня одного, а завтра ― другого. Иные творцы стремятся остаться в Вечности, а ему до нее дела нет ― ему нужен только настоящий момент, зато весь без остатка.

Сначала ты думаешь, что он как неповзрослевший мальчишка: легко и с головой увлекается самыми неожиданными мелочами. И почти в голос смеешься детскому блеску его ярких голубых глаз. Позже видишь, что он уж не юн, что начатое, едва сошла волна первого очарования, научился не бросать ― он его только откладывает в сторону, хорошенько запомнив, чтобы, когда налетит очередная волна вдохновения, вернуться с новыми силами. И наконец восхищаешься его мудростью: едва закончив, лишь чуток подталкивая, он впускает сделанное в мир, не оглядывается, не перепроверяет, не поправляет и не переделывает, а с легким сердцем тут же берется за новое.

Его нельзя не полюбить. Он ветер ― легкий, теплый, солнечный. Но ветер не обнимешь, не положишь голову ему на плечо. Я знаю, сейчас он снова в самолете. Бубнит что-нибудь себе под нос, а в руках блокнот и карандашик. Или знакомится с соседями по ряду, которые на время перелета станут для него самыми близкими и родными людьми на свете. А он для них (конечно, если они научатся любить ветер) ― на всю жизнь.

Реклама