КОЛЕСО БЕЗ СПИЦЫ КАТИТСЯ

Увертюра

Ora — небольшой екатеринбургский театр. Он стал известен в 2016 году: его первый спектакль «Цирк Принтинпрам имени Даниила Хармса» вошел в лонг-лист «Золотой маски» в номинации «Эксперимент». Это саркастичное и грустное действо по мотивам судьбы и творчества замечательного русского поэта. Сироп в театре никогда не ставили и потом: абсурдизм, постапокалипсис, трагические фантасмагории о войне, леденящий постдок об убийстве царской семьи — вот что делает «Ора».

В «Оре» играют инвалиды. Костяк труппы — артисты с расстройствами опорно-двигательного аппарата: ДЦП, рассеяный склероз, последствия тяжелых травм. Поэтому полное название «Оры» — инклюзивный театр-студия. Но это обстоятельство они выпячивать не любят. На наших спектаклях, говорят они, зритель аплодирует артистам, а не инвалидам. Я и сам так аплодировал.

Формально «Ора» не профессиональный коллектив: театральное образование есть только у худрука и режиссера Ларисы Абашевой. Но это пока. В будущем «Ора» мечтает стать полноценным стационарным репертуарным театром.

 

Эпизод 1: «Фонд. Начало»

Яна Колмогорова — директор этого молодого театра. Родом Яна тоже не из художественной среды. «Я много лет проработала в правительстве Свердловской области — была помощником Александра Юрьевич Петрова». Петров — инженер-энергетик, с середины 90-х возглавлял электротехнологическую компанию «РЭЛТЕК», в 2009-м его назначили вице-премьером свердловского правительства — курировать областную промышленность и транспорт. В 2015-м Петров ушел с госслужбы и вернулся в «РЭЛТЕК» — Яна за ним. Но долго на заводе она не продержалась.

— У нас в правительстве был внешний советник — Ольга Олеговна Китаева. Она сама инвалид, у нее нет одной ноги. Это реализовавшаяся дама: свой успешный бизнес, на «Мерседесе» ездит. Она меня все звала: приходи поволонтерить, я, де, набираю потихоньку группу инвалидов при министерстве социальной политики, чтобы просто вытащить их из-за компьютеров.

Но поволонтерить Яна не пришла. Она вообще не умеет работать в полсилы. Она уволилась с «РЭЛТЕКА» и решила нырнуть с головой.

Опыта — никакого. «Разве что у меня тетя — директор садика-школы для детей с инвалидностью в Нижнем Тагиле. Я — к ней: как, де, с ними работать?».

Сначала думали создать НКО, чтобы подаваться на субсидии — «нам этот механизм был близок, мы в минпроме с ним много работали. Но вдруг один мой хороший друг говорит, что „Уральские пельмени” ищут фонд — может, поговорите? Мы встретились с Андреем Рожковым — он очень хотел заниматься трудными подростками. Но это отдельная и очень сложная тема, за нее вот так сразу не взяться. И мы убедили его начать с инвалидов».

Фонд «Верба» появился в августе 2015 года. Его учредили трое: шоумен Андрей Рожков, бизнес-леди Ольга Китаева и бывшая чиновница Яна Колмогорова.

 

Интерлюдия: «Не надо жалости»

— В Европе и Америке инклюзия стала бурно развиваться после Второй Мировой войны: очень много людей с фронта вернулись покалеченными, с этим необходимо было считаться, поэтому начали адаптировать среду, всем обществом обучаться новому взаимодействию. А в СССР инвалидов поселили в закрытые спецучреждения — то есть у нас была полная эксклюзия. Потому что идеология: в Советском Союзе никаких инвалидов нет, в стране Советов все молодые, красивые и здоровые, — рассказывает Елена Возмищева, куратор инклюзивных программ Ельцин-центра и руководитель театра «Заживое».

Существует медицинская модель восприятия инвалидности: инвалид — это жертва, он может только потреблять блага, о нем нужно хорошенько заботиться, поэтому его нужно держать в отдельном огороженном саду, а мы будем жить во внешнем мире как «нормальные люди», рассказывает Елена. А есть социальная модель — общество должно создать такие условия, чтобы люди с ограниченными возможностями здоровья могли максимально реализовать свои права. То есть если ты не сделал панудс, без которого колясочник не попадет на этаж, значит, ты ущемляешь его права. Мы в России очень долго были заложниками медицинской модели.

Одной из первых, кто взялся за ребрендинг социальных проблем вообще, была Чулпан Хаматова и фонд «Подари жизнь». Она сказала: я самая талантливая и самая знаменитая русская актриса, и я буду помогать детям больным раком. А потом Наталья Водянова и фонд «Обнаженные сердца». Потом — Авдотья Смирнова (фонд «Выход»). Последняя волна — это, скажем, центр «Антон тут рядом» Любови Паркус и Зои Смирновой и Митя Алешковский (фонд «Нужна помощь» и портал «Такие дела»).

— Сейчас у нас бум — пятилетка в четыре года. Мы очень гоним. Инклюзия даже становится модной: инклюзивность всячески выпячивается и подчеркивается, — отмечает Елена Возмищева.— Но главное, это ушло из низовой, маргинальной сферы в рынок и мейнстрим. Алешковский проповедует, что фонд должен быть конкурентоспособной структурой. Там должны быть крутые пиарщики, крутые СММщики, крутые видиографы. И мы идем к этому. Раньше как было: картинка плачущего ребенка в метро и подпись «Помогите Пете»… Все работало только через жалость. Сейчас же мы показываем, что этим людям можно не только помогать, с ними можно взаимодействовать — и это не про жалость, это круто для всех.

 

Эпизод 2: «Кружок»

Терапевтический эффект от театральных занятий известен: снимается спастика, улучшается речь и двигательная моторика, уходит общая ограниченность. Возможность творческого общения в большой группе — это всегда плюс.

Полезно и зрителю: «Театр, в первую очередь, — это встреча, акт коммуникации. С этой точки зрения инклюзивный театр — идеальная ситуация встречи общества и людей с ограниченными возможностями здоровья. Потому что, с одной стороны, есть эмпатия, герой может вызвать у тебя сопереживание, плюс ты знакомишься с артистом. С другой стороны — ты в зале, то есть в безопасности, и ты не боишься, так как не вступаешь в прямой контакт с „другим”», — объясняет Елена Возмищева.

Театральный кружок Ольга Китаева собрала при министерстве соцполитики еще до регистрации фонда «Верба». Сложнее всего было найти режиссера: соглашались, работали несколько репетиций, ставили пару сценок и уходили — как правило сославшись на занятость.

— А потом мы придумали сделать фестиваль инклюзивных театров. Стали искать коллективы по всей области — их много, оказывается. Мы на тот момент еще недавно ушли из правительства, поэтому у нас были свежи контакты, так что под фестиваль мы собрали довольно много денег. Победителям мы подарили планшеты, кому-то — ноутбук, кому-то колонки. Приезжих мы селили в «Октябрьской». Главное — нам хотелось всех порадовать, провести фестиваль щедро и круто, и, по-моему, удалось. — вспоминает Яна Колмогорова.

Фестиваль предполагал конкурс, требовалось жюри. «Звали всех, до кого могли дотянуться. Вроде укомплектовали. Но буквально за два дня до открытия кто-то из членов жюри отказался, и одно место освободилось. Нужно срочно кого-то позвать. И вот мне говорят, что еще есть у нас в городе такой театр „Шарманка”, он очень своеобразный, тусовочный. А руководит им Лариса Абашева, она вообще-то отзывчивая, но, дескать, это совсем не такой человек, как вы в „Вербе” любите… Короче говоря, мы созвонились, и Лариса пришла».

— Меня позвали в жюри, я согласилась. Пришла и увидела какое-то убожество, да еще и была вынуждена смотреть на него целый день. Там был кромешный ужас! Я им потом так и сказала со сцены: то, что вы делаете, к театру никакого отношения не имеет, поэтому совершенно непонятно, как определять победителей. Но в плане энтузиазма вы, конечно, молодцы, — вот какой была первая реакция Ларисы Абашевой.

Но жизнь иронична: от «Вербы» накануне ушел очередной режиссер, и учредительницы попросили Ларису хотя бы взглянуть на их кружок. Может, пару занятий провести, пока не найдется другой педагог. Отзывчивая Абашева согласилась. Взглянула. Провела. Потом стала приходить как волонтер. Да так и не ушла.

 

Эпизод 3: «Темпоритм»

Не стало никакого кружка — Абашева принялась делать театр. Она сказала: мне не важно, есть ли у вас ноги и руки, мне важно, что у вас в голове и в сердце, я буду относиться к вам как к обычным артистам. Оказалось, это очень тяжело.

— Инвалиды привыкли, что общество смотрит на них с жалостью. Типа они — жертвы. Значит, им все всё должны и бесплатно. Вынь да положь. И вот они пришли на репетицию и сидят: развлекайте нас. А Лариса начала с ними работать, как она это делает со своим театром. «Плохо! Очень плохо! Еще раз! Переделывай! Снова переделывай! Еще! Еще! Быстрее! Темп держи!» — крики, мат и сапогом по сцене. Ребята такого отношения, конечно, не ожидали. Все рыдали — а я их успокаивала, играла роль хорошего полицейского, — Яна Колмогорова.

Да что ребята. Многих на занятия привозили родители. Те были просто шокированы: как вы смеете так орать на наших детей?! И родителей перестали пускать на репетиции.

— Что за дела? Ментальников мы не берем, люди все взрослые — никого младше двадцати, а их мамочки пасут. Да еще и в ход репетиции вмешиваются. Ой, де, уже поздно, нам надо ехать. Куда ехать? Генеральная репетиция идет — будем работать столько, сколько нужно, хоть до самой премьеры не вставая. Поэтому мы этих мам выгнали за стенку. Невзлюбили они меня, конечно, — Лариса Абашева.

Я считаю, что это глобальная проблема России: в детстве их за людей не считали, ни думать не заставляли, ни решения принимать. И уж точно не стимулировали, чтобы они стали активными гражданами. Вот они и живут в состоянии анабиоза, — рассуждает Лариса Абашева. — В моей матерщине, в моем крике ведь нет злобы. В этом просто эмоция, импульс, чтобы разбудить и взбудоражить, привести к их действию, к нужному темпоритму.

Думаете, ей было легко? «Я по три дня пластом лежала после первых репетиций. Они же энергетические вампиры, кровопийцы. Вбухиваешь в них силы, вбухиваешь — а отдачи никакой! Плюс постоянно бесит эта их дырявая память, этот вечный расфокус внимания. Три раза я хотела уходить, но каждый раз они меня возвращали».

 

Эпизод 4: «Любовь и кайф»

Наконец первая премьера — «Цирк Принтинпрам имени Даниила Хармса». Май 2016-го. В роли поэта Андрей Рожков — это его первая драматическая роль. Для большинства выступающих их роль вообще первая.

После спектакля одна женщина сказала постановщикам: я сегодня, когда увидела своего ребенка на сцене, его впервые по-настоящему полюбила.

— Ох, сколько они на первых репетициях ругались, конфликтовали… Но как только увидели премьеру «Цирка» — подошли и в ноги Ларисе упали. Делайте, говорят, с ними, что хотите: материте их, бейте, пинайте, орите на них — но если это будет такой результат, мы все вытерпим! — Яна Колмогорова.

Спектакль потряс и саму Яну. «Когда я в правительстве работала, у меня была зарплата. Хорошая зарплата — это же классно! Шоппинг, косметика — вот были развлечения. Тогда мы с мужем много путешествовали. Но когда я в том мае увидела премьеру „Цирка” — это был такой кайф, такой адреналин и энергетика, я поняла, что никакая зарплата с этими ощущениями не сравнится».

— Когда мы выпустили «Цирк», я поняла, что они наконец начали меняться, стали отдавать энергию. Отдавать себя. И кайфовать от этого. Это самое главное — чтобы им это нравилось, чтобы работа не просто забирала силу, но чтобы они умели дарить себя, заряжаться от этого. Актер — это же особая профессия. Если ты не получаешь удовольствия от того, что ты на сцене, то уходи, — Лариса Абашева.

 

Интерлюдия: «Имя за час»

Вообще-то сначала инклюзивный театр при фонде «Верба» назывался «Жизнь». И «Цирк Принтинпрам» вышел, пока коллектив носил еще это название.

Ларисе Абашевой название не нравилось: «Театр „Жизнь” — ну это же глупо. Что может быть конъюнктурнее и скучнее? Но сильно менять имя уже не хотелось, так что я принялась просто ковыряться в переводчике. И нашла красивое слово „оra”— то же значение на языке новозеландских индейцев маори. И тут же выяснилось, что по-итальянски „ora” значит „час”».

«„Ора” — жизнь за час» — вот и родился девиз для театра.

 

Эпизод 5: «Фонд. Исход»

В фонде «Верба» начались конфликты. Рожков текучкой никогда не занимался. Китаева быстро отошла от оперативного управления. К команде присоединилась Анастасия Овчинникова. Президентом фонда стала Яна Колмогорова. Овчинникова стала обвинять Колмогорову в крупных растратах и даже хищениях. «Начались наезды на Яну. Мол, она украла какие-то миллионы… И ребятам, и мамам, и мне такие гадости про Яну говорили, какая она, дескать, воровка — жуть», — вспоминает Лариса Абашева.

— Я собиралась в декрет, работала до последнего. А через три недели после родов Настя мне объявляет: сдавайся-признавайся и уходи, говорит, а новым президентом фонда буду я. Я ничего понять не могу. Но что мне было делать? У меня новорожденный ребенок на руках. Только потом я узнала, что это была заранее подготовленная атака, — Яна Колмогорова.

Президентом фонда «Верба» стала Анастасия Овчинникова. Лариса Абашева смену власти поддержала. Смещенная с поста Яна Колмогорова осталась не у дел.

— А потом у фонда кончились деньги. И я почувствовала, что «Ору» хотят планомерно свести на нет. Рожков, де, вообще трудными подростками заниматься планировал. Но ведь ребята уже мои, это моя кровь, теперь я их никогда не брошу. И тут я взбунтовалась, — Абашева ушла, забрав с собой всех актеров.

А потом она позвонила Яне и попросила помогать в работе с труппой. И Яна вернулась — но уже не в фонд, а в театр.

 

Интерлюдия: «Сказок не будет»

— Чтобы ставить для инвалидов спектакли, нужно очень четко подбирать материал. Я точно знаю, что сказки для детей с «Орой» я ставить не буду. Да и за Чехова мы вряд ли возьмемся. А вот Хармс и его абсурд идеально подошел для нас. «Зверь» Гиндина и Синакевича тоже идеален для артистов-инвалидов. Это постапокалипсис: люди-уродцы бредут по пустыне, ищут способы продолжения рода, ищут человека.

Однажды драматург Олег Богаев принес новую работу и попросил примерить ее на «Ору». Пьеса «Я убил царя» на болезненную для Екатеринбурга тему — об убийстве Романовых. Ее герои — настоящие моральные уроды, и артисты с инвалидностью замечательно подчеркнули такие характеры. Читка пьесы прошла на ура.

«Бордино. Наброски людей» написала Лариса Абашева. Его «Шарманка» и «Ора» играют вместе.

— Это был первый спектакль, который я посмотрела с нуля, в постановке и репетициях я не участвовала. В конце у меня слезы ручьем, меня просто на кусочки разорвало — это безумно тяжелая вещь, но это очень крутая работа, — признается Яна Колмогорова. Продолжает:

— После «Бородино» к нам не раз подходили и возмущались, как это мы посмели заставить колясочников на руках ползать по сцене, мол, это свинство, и ни в коем случае нельзя так делать! Но ведь в «Бородино» они играют изувеченных израненных солдат. Извините, в боях солдаты теряют ноги, и не только ноги. И что, они, по-вашему, сразу во время сражения должны на коляску пересаживаться?

Приходится признавать, что зритель еще готов не до конца. Лариса Абашева:

— Многие люди не хотят ходить на инклюзивные спектакли, потому что боятся приступа жалости, который их охватит, когда они будут смотреть на бедного мальчика с отсохшими ножками. А если они все же идут, но сохраняют такую установку, то так и будет, и они никак не заметят, что этот «бедный мальчик» — офигенный актер. Поэтому мы теряем очень много зрителей. И это мы должны победить. Люди должны пересилить свое стереотипное восприятие. Мы очень хотим, чтобы к «Оре» относились как к обычному театру.

 

Эпизод 6 (неоконченный): «Дом»

Осенью 2018 года «Ора» выиграла в конкурсе Общественной палаты РФ «Мой проект — моей стране». 2 ноября — награждение. Вслед за Владимиром Путиным и Валерием Фадеевым Лариса Абашева поднялась на сцену и произнесла:

— Театр — это жертвенный путь. Недавно от нас отказался фонд. И теперь мой маленький нищий театр «Шарманка» тащит на себе еще один маленький нищий театр — «Ору». Я прошу помощи у всех вас: напишите нам, пожалуйста, письма поддержки, протекционистские письма, шлите их нам на почту, а я соберу их и отнесу в минкульт. И тогда, может быть, нам дадут дом — большой дом для двух бездомных театров. А мы будем славить наш любимый город.

— Нельзя жить на одни гранты. В какой-то момент у нас появилось понимание, что ребята, вполне возможно, смогут и сами зарабатывать спектаклями, и что в перспективе «Ору» можно будет превратить в репертуарный театр. Это будет первый в России репертуарный инклюзивный театр, — поясняет Яна Колмогорова.

Работать системно без своей площадки невозможно. «Сегодня мы играем в „Эверджазе”, через месяц — в дк Верхисетского завода, а где потом — вообще не знаем. Даже афиши заранее не расклеишь. Да еще и реквизит по нескольким складам растолкан», — сетует Яна Колмогорова. Лариса Абашева добавляет: «Мы играем на хороших площадках, но так как денег у нас нет, то под представления нам дают некоммерческое время — в основном, понедельники. Зрителю это неудобно».

Есть хороший дом на примете. Тургенева-20, выстроенный в начале ХХ века деревянный  резной особняк, памятник истории и культуры. Десять лет в нем жил театр Николая Коляды. С 2016 года пустует. Требуется серьезная реновация.

— Сейчас там даже полов нет. Когда мы в первый раз обратились, дом хотели консервировать, но сказали, если успеете найти финансирование, то консервировать не будем, а будем готовить к ремонту. Выяснилось, что уже и проектная документация есть. Но это — 24 миллиона рублей. Пока мы не знаем, где их взять, — Яна Колмогорова.

Власти принципиально в помощи не отказывают, но и денег пока не выделяют. Говорят, в первую очередь сейчас финансируется подготовка к Универсиаде.

— Еще год мы просуществуем при министерстве социальной политики: там часть нашего реквизита, там мы можем каждый вечер репетировать. Дать зал — огромная помощь со стороны министерства. Но у них запланирован ремонт, и скоро нам придется освободить помощение. А на ремонт Тургенева-20 из областного бюджета обещанные средства нам так и не выделили. И как мы будем дальше — не знаю, — вздыхает Яна.

Никто не знает. Но все надеются, что ответ отыщется. А зная, через что уже прошлось пройти всем эти людям, уверяю — отступать они не намерены.

ЭТО МОЙ АВТОРСКИЙ ВАРИАНТ ТЕКСТА, НАПИСАННОГО ДЛЯ ИЗДАНИЯ «ОКТАГОН», ОПУБЛИКОВАННЫЙ (СОКРАЩЕННЫЙ) ВАРИАНТ И КРАСИВЫЕ СНИМКИ МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ЗДЕСЬ