Он вам не Данила

— Самоцветный камень очень похож на природу и вообще атмосферу места, в котором он добыт. У нас на Урале никогда не встретить камня типа танзанита, который переливается сумасшедшими цветами, как перья у попугая. А южноамериканские камни? Это же карнавал в Рио! А, скажем, чукотские агаты — северное сияние в чистом виде, только застывшее. Наши самоцветы суровые, как уральская жизнь и уральская природа. Хотя и не такие суровые, как в Якутии, конечно.

Мы в личной мастерской Ивана Голубева, современного мастера-камнереза. Она плотно укомплектована разнообразным оборудованием: большими станками для распила глыб, бор-машинами с бурами на любой вкус, есть даже 3Д-принтер. Но материал все тот же, что и тысячелетия назад, — твердый цветной камень.

Кто-то хитрый и большой

Иван берет незаконченную скульптуру, обрызгивает ее водой из пульверизатора (чтобы смочить пыль и отчетливей проявить черты материала) и рассуждает:

— Я считаю, что минералы — это тоже форма жизни: кремниевая жизнь. Они точно так же, как и мы, рождаются, живут, размножаются, умирают. Просто у них отношения со временем совсем другие. Наша человеческая жизнь для агата настолько коротка, что он нас не замечает. И это не они медленные, а мы слишком быстрые.

Иван ссылается на Николая Рериха: в природе есть царство минералов, царство растений, царство животных и царство людей — это равновеликие царства, в каждом из них своя жизнь. «Я на своем опыте получал эти подтверждения еще до того, как прочитал Рериха. Когда с камнем долго взаимодействуешь, то замечаешь эти эффекты, характерные для жизни. Например, в работе с металлом или древесиной (то есть мертвым деревом) такого нет. Камень живее, чем дерево. Работа камнереза в этом смысле больше похожа на работу садовника». Как тут ни вспомнить «Каменный цветок»!

Резьба из цельного камня — это, как правило, сложная импровизация, рассказывает камнерез. Предварительный эскиз можно сделать, только если камень очень хорошо прогнозируется, видно, как у него слои лежат. А если камень сложный, в нем возможны пятна, вкрапления. Невозможно заставить камень выдать то пятно, которое мастер вообразил у себя в голове. Поэтому сюжет может поменяться несколько раз. Главное, вовремя это понять, увидеть, ведь материал все время меняется при работе.

— Допустим, я хочу вырезать улитку. Начинаю работать, а внутри себя думаю о каких-то посторонних вещах, и получается, что я режу автоматически. Ну я же опытный мастер, у меня из этого камня обязательно получится улитка! К тому же первые пятна говорили о том, что улитка тут войдет замечательно. Но потом проявляется другой рисунок, а я все равно продолжаю втискивать в этот блок улитку, и получается ерунда, — учит Иван. Он продолжает:

— И наступает момент, когда понимаешь, что ты испортил камень, и уже три часа пилишь долбаную улитку, а в этом камне никакой улитки нет и не будет, и что вообще тебе этим делом лучше бы никогда не заниматься… В этот момент твои планы, амбиции, самоуверенность просто обнуляются. И если у тебя получится это сделать честно и до конца — вот тогда происходит магия. Тогда ты сам становишься инструментом. Инструментом какой-то мощной энергии, может, того же камня, который за счет тебя обретает форму. Вдруг само собой видится, что за скульптура здесь спрятана. И когда после этого обнуления и переосмысления ты внимательно режешь дальше, то в нужном месте вдруг появляются нужные пятна. Головой ты понимаешь, что предвидеть их никак не мог — это не твоя воля, не продукт твоих действий. Такое ощущение, что кто-то более сведущий работает твоими руками.

Есть еще одна мастерская, в которой работает Иван — производственная площадка студии «Святогор», крупнейшего уральского камнерезного коллектива на сегодняшний день. Голубев — директор. Но там все немного иначе: «Святогор» известен большими и сложными композициями в технике объемной мозаики, когда детали одной скульптуры выполняются из разных минералов, идеально подогнанных друг к другу в сложный рисунок, а не работой с монолитным блоком, которая так привлекает Ивана Голубева.

— Я, наверное, единственный у нас в «Святогоре», кто делает вещи из цельного камня. Большая мастерская построена на других принципах. Когда работаешь с монолитом, надо с него просто убирать лишнее, но при этом глядеть, что с камнем происходит в момент резьбы, — это в большей степени индивидуальная работа. А принцип наборной скульптуры — проект, модель, которая реализуется по частям. Это более трудоемкая техника, она требует коллектива, в ней меньше творческой свободы, — замечает мастер.

Однако именно сложная объемная мозаика — отличительная черта современной уральской камнерезной школы. И сегодня мы переживаем бум развития этой техники.

Краткая история долгого пути

Художественная обработка камня — екатеринбургский специалитет. Камнерезную историю на Урале ведут от 1726 года. Екатеринбургский чугуноплавильный и железоделательный завод был основан в 1723 году (с этого момента начинается история города), и уже через три года сюда пригласили шведского мастера-резчика, в задачи которого входило развить и укоренить в Екатеринбурге камнерезное искусство.

В 1751 году открыли Екатеринбургскую гранильную фабрику. Она была собственностью кабинета императорского двора, предприятие с особым статусом. Поэтому развитие происходило при очень сильном патронировании сверху. Это вообще особенность камнерезного искусства: полноценно оно нигде не существовало без патронажа, рассказывает историк искусства Людмила Будрина (а больше нее о резном камне в России мало кто знает). Искусство не самодостаточная отрасль экономики, это то, что существует только при наличии мецената-заказчика. Камень — всегда элемент престижа.

В середине XVIII века объемы производства гранильной фабрики были огромные. Изделия тоже. Ближе к концу века интерес к цветному камню изменился: объемы уменьшились, зато сложность произведений резко возрасла. В начале XIX века резьба еще больше усложнилась: гранильные фабрики стали сотрудничать с Академией художеств. С одной стороны, это повысило статус изделий — теперь они признанные произведениями искусства. Но, с другой стороны, это задало консервативность вкуса. А ближе к середине XIX века у камнерезного искусства окончательно фиксируется дипломатическая функция: предметы из камня стали обязательными имиджевыми дарами императорской семьи.

Императорская фабрика очень мало продавала частным лицам — не по чину. Но уже вызревал класс буржуазии, который тоже хотел причаститься к цветному камню. Заводчики стали клиентами другого камнерезного производства — частного. Уральское частное каменное производство взорвалось после отмены крепостного права. За 1861 год фабрика потеряла почти половину личного состава — мастера ушли самостоятельно работать на нового заказчика.

Жили мастера весьма неплохо, частное производство сильно разрослось. При этом мастера-кустари делали высокотехнологичные вещи европейского уровня. На рубеже XIX и ХХ веков они сотрудничали как с фирмой Карла Фаберже в Петербурге, так и с наследниками Луи-Франсуа Картье в Париже. А крупнейшая екатеринбургская компания — фирма Алексея Денисова-Уральского — была одним из основных конкурентов Фаберже на русском и европейском рынке.

После революции 1917 года мастера разбежались кто куда. Гранильную фабрику в Екатеринбурге закрыли и даже собрались распродавать ее имущество. Но вовремя одумались: поняли, что продукция фабрики может стать источником экспортных доходов. Поэтому с начала 1920-х на фабрике стали выпускать массовые ювелирные вставки из димантоидов, изумрудов, аметистов, топазов. Это спасло фабрику.

Ренессанс цветного камня на Урале начался в середине 1930 годов. К тому времени складывается новая империя, но привычки остались старые. И камень оказался понятным способом продемонстрировать могущество. Камнерезные произведения опять приобрели дипломатическую и идеологическую функцию. Не стоит сбрасывать со счетов и то, что в 1930-е в СССР резко возрос интерес к краеведению и рабочему фольклору. В Челябинске и Свердловске были опубликованы несколько сборников, где приведены воспоминания камнерезов. А в 1939 году вышла «Малахитовая шкатулка» Павла Бажова. Книга очень быстро стала популярной, а сам Бажов в 1942 году получил Сталинскую премию.

Великая Отечественная война ненадолго прервала камнерезное производство: гранильщики делали хрустальные стекла для оптических приборов. Однако уже в 1946 году прошел первый набор студентов-камнерезов в новое художественно-ремесленное училище № 42, которое сейчас известно как «Рифей», — с тех пор это главная кузница камнерезных кадров.

Гранильная фабрика (за ХХ век ее несколько раз переименовывали: «Русские самоцветы», «Свердловская гранильная фабрика», «Уральские самоцветы») и новая художественная лаборатория «Уралкварцсамоцветы» снова стали обслуживать столичный имиджевый заказ. Во второй половине ХХ века всем мировым коммунистическим партиям Союз дарил предметы из цветного камня. От Китая до США — все главы государств получили по каменной шкатулке от «Уральских самоцветов».

Все изменилось, когда рухнул СССР: стабильный регламентированный спрос растаял. 1990-е годы были потрачены, чтобы освоиться в новых реалиях. У больших производств это не получилось: «Русские самоцветы» прекратили работать в 2003 году. «Уралкварцсамоцветы» остановились еще раньше. Однако на рубеже веков появился новый заказчик: стал формироваться спрос со стороны корпораций, начали складываться частные коллекции нового типа. У этих заказчиков не было таких выраженных предпочтений по части стилистики и символики, как это требовал императорский двор или коммунистическая партия, однако частный потребитель был чувствительнее к имиджевой конъюнктуре.

Поначалу новый заказ обслуживали мастера-одиночки и микрокооперативы. Однако проблема таких мастеров в том, что они неизбежно очень долго работают над одним предметом. И в середине 90-х вокруг молодого мастера Ильи Боровикова собрался сильный творческий коллектив выпускников 42 училища. В 1997 году Боровиков зарегистрировал мастерскую, которая, в отличие от индивидуальных камнерезов того времени, начала создавать сложные многосоставные произведения в стиле объемной мозаики. Они состояли как из фигурок в 10—15 см, так и скульптур в 30 см и больше. Это позволило расширить горизонты того, на что вообще способно камнерезное искусство.
В 2006 году Илья Боровиков трагически погиб в автокатастрофе, и его мастерская рассыпалась на несколько конкурирующих предприятий. Часть прежнего коллектива стала называться «Мастерская имени Ильи Боровикова».

На сегодняшний день крупнейшими уральскими фирмами в отрасли являются Камнерезный дом Алексея Антонова и студия «Святогор». Алексей Антонов известен как независимый мастер еще с 1990-х, а основатели «Святогора» Иван Голубев (директор) и Григорий Пономарев (художественный руководитель), пожалуй, главные наследники коллектива имени Боровикова.

Живая палитра

— Я приехал в Екатеринбург из Шадринска [Курганской области] в 2001 году поступать в Архитектурную академию. В Шадринске я окончил детскую художественную школу, потом еще лет пять ходил заниматься с замечательным преподавателем. В результате по академическому рисунку на вступительных экзаменах у меня было первое место из трехсот абитуриентов. Композицию сдал на отлично. Я, правда, тогда не занимался живописью, поэтому потерял в колористике — позже пришлось наверстывать. Но я поступил, — вспоминает Иван Голубев. — В 2002 году я познакомился с Ильей Боровиковым, который меня позвал к себе в мастерскую лепить модели для больших фигур. Но потом Илья предложил мне попробовать себя и в камнерезном деле. Азы ремесла я получил там же в той мастерской. Восемь лет я проработал в этом коллективе. Сделал полторы сотни изделий, среди них были и небольшие скульптуры, и многофигурные композиции.

Это был нетипичный поворот профессиональной траектории, но именно он определили творческую судьбу и успех Ивана. «Мастера, которые выпускались из “Рифея” в 80-е и 90-е — это мастера с очень хорошими навыками. В городе тогда была хорошая техническая учебная база. Но Иван не оттуда — это неожиданное вкрапление. Очень важно, что у него был хороший задел академического рисунка. Это позволило ему выделяться на общем фоне 42 училища, которое всегда большее внимание уделало освоению технологии», — рассказывает Людмила Будрина. Иван Голубев подчеркивает: «Рисунок — это база, потому что рисунок — это анализ формы, а скульптура — это создание формы, после того как ты ее проанализировал».

Мастерская Ильи Боровикова была большой, но во многом походила на артель, где каждый мастер был сам за себя: мастера сами были авторами вещей, но пока вещь не продалась, гонорар не выплачивался. «Больших заказов, для которых сначала делали отдельную модель, потом согласовывали, а потом коллективно вырезали, таких было меньше половины», — вспоминает Голубев.

— В 2010 году я ушел из мастерской, выкупив у руководства свою же неоконченную работу. Это «Ермак», он 75 см высотой. Это была первая скульптура такого большого размера из твердых камней — на Урале точно первая, а, может, и в России. Я сейчас оглядываюсь, думаю, такое начать — это надо быть чокнутым. Ведь там одна голова по размеру как целая фигурка. Я когда принялся, объем работы даже не представлял. Но когда уже полез… Это как в холодную воду окунаться — сначала прыгаешь, а потом думаешь, — рассказывает Иван Голубев. — Кстати именно с «Ермака» впоследствии началась коллекция Шмотьевых (Об этой коллекции расскажем чуть позже. — Гл.Ж.).

— 90-е и начало 2000-х позволили на большом потоке небольших фигурок отшлифовать технику. А в последние десять лет работы Ивана и его мастерской меняются в художественном плане, у мастеров появляется более аккуратное отношение к камню. Первые скульптуры мастеров «нового времени» в смысле палитры были как бы мультяшные — чистые цвета и локальные пятна. А сегодня мастера «Святогора» играют на нюансах, а где-то они даже почти в монохром уходят. Нынешние их скульптуры существуют каждая в своей особой гамме, — оценивает развитие Людмила Будрина.

Иван Голубев настаивает, что это был не просто естественный рост, а сознательное решение. «Когда ситуация изменилась, и мы основали “Святогор”, мы [с Григорием Пономаревым] стали внедрять в скульптурах классические цветовые отношения, которые применяются в живописи. На мой взгляд, это подняло художественный уровень изделий. Потому что зачастую основной принцип подбора камня — буквальная имитация тканей и материалов. Например, из ситцевой яшмы делают рубашки, из коричневого камня делают кожаные сапоги или седло и т.д. Это очень прямолинейная работа. А в живописи кожу героя вполне можно писать серым, если дело происходит, скажем, в предрассветных сумерках».

Так или иначе, сегодня это одно из главных преимуществ мастерской. Об этом говорят и коллекционеры — Александр Шмотьев: «“Святогор” сразу выделяются на фоне остальных своим отношением к цвету. У Ивана с Григорием хороший глаз, они очень талантливые. Если Григорий склонен к классическим подходам, то Иван может работать в разных направлениях. Где-то он осовременивает скульптуру, где-то прибегает к живописной технике. Он многогранный автор. Я бы резюмировал так: “Святогор” — это мастерство, вкус и смелость».

Кому это надо

В последнее десятилетие камнерезное искусство на Урале переживает подъем. Это связано с появлением новых коллекционеров современной скульптуры из твердого камня — мастера получили более стабильный и объемный заказ. Крупнейшая коллекция принадлежит екатеринбургской семье Шмотьевых. (Глава семьи Сергей Шмотьев — совладелец и генеральный директор компании «Форэс», которая разрабатывает и производит пропанты — гранулообразный технологичный расходный материал для нефтедобывающей промышленности; мощности компании обеспечивают более половины российского спроса на пропанты).

— По камнерезным меркам события развиваются просто стремительно. Первая [камнерезная] работа в коллекции Сергея Федоровича [Шмотьева] — это 2010 год (Тот самый «Ермак» Голубева. — Гл.Ж.). А сейчас в коллекции Шмотьевых уже более сотни скульптур! — рассказывает Людмила Будрина. — Когда мастер работает на открытый рынок, он всегда в неуверенности: будет у него покупатель или нет. Это совсем другая психо-эмоциональная атмосфера, чем когда есть финансовая стабильность и предсказуемость. Появляется возможность решаться на более авантюрные работы. Потому что десятисантиметрового гнома вы можете сделать на свой страх и риск и попробовать его продать на «Минерал-шоу» (Регулярная выставка-ярмарка в Екатеринбурге. — Гл.Ж.). Но за работу, которая требует десять месяцев напряженного труда мастерской из 15 человек, просто в надежде потом кому-нибудь ее продать вы вряд ли возьметесь.

Студия «Святогор» была зарегистрирована в 2011 году. Не будет преувеличением сказать, что коллектив оформился благодаря заказу семьи Шмотьевых. Вспоминает Иван Голубев: «Сначала нас было человек восемь, а сейчас в мастерской 25 мастеров. Плюс ювелиры, кузнецы, литейщики, с которыми мы сотрудничаем. Это произошло именно для того, чтобы освоить заказы для коллекции. Я ведь сначала даже и не надеялся, что Сергей Федорович так долго будет интересоваться камнем. Когда он заказал нам первую вещь, я думал, дай бог, года два продержаться. А уже девять лет прошло. Это очень много, это уже рекорд».

— Безусловно, это серьезный подъем, — продолжает камнерез. — Вообще, все расцветы искусства связаны с появлением сильного мецената. Не будь Морозова — не было бы ни Васнецова, ни Врубеля. В искусстве нет самоокупаемости, это всегда благотворительность, но благотворительность, направленная на века вперед. На культуру народа, без которой он просто пропадет, исчезнет, смешается с другими. Поэтому культурный код надо фиксировать в произведениях искусства.

— В обычной ситуации мастер воспитывает заказчика. Это Брюллов воспитал вкус романтического Анатолия Демидова, а не Демидов продиктовал Брюллову, что должно быть на «Последнем дне Помпеи». Но если мастер — чуткий исполнитель, а заказчик хорошо образован, и у него есть время вникать в художественный процесс, то может сложиться иная ситуация, — рассуждает Людмила Будрина о сотрудничестве коллекционеров Шмотьевых и «Святогора». — Заказ, который идет от коллекционера, — визуальный образ, который он просит воплотить в камне. Часто это сюжеты, которые отталкиваются от уже существующих произведений изобразительного искусства: живопись, бронза, графика, книжная иллюстрация. Однако в последние полтора года достаточно много работ, которые пополнили коллекцию, это авторские произведения Ивана, которые были предложены им самим.

— Сергей Федорович сам очень творческий человек, почти вся его коллекция — его идеи, не наши. Хотя мои задумки он тоже иногда берет. Они же небольшие, не такие дорогие, как его замыслы, но в них всегда есть момент раскрепощенного творчества, — подтверждает мастер.

Выше и сильнее

Самое заметное влияние коллекции Шмотьевых — современная уральская камнерезная скульптура увеличилась в размере, а композиции стали сложнее. «Скульптура в камне у нас появилась позже, уже как следствие интереса к коллекционированию. Сначала Сергей Федорович собирал чугунное каслинское литье, потом художественную бронзу XIX века. Наконец следующий этап — скульптура из камня. Раз до этого мы собирали бронзу и литье, а там большие фигуры и многосоставные композиции, то это же мы хотели видеть и в камне (Оттого Шмотьевых так привлек огромный голубевский «Ермак». — Гл.Ж.). Мы сразу начали вкладываться в размер. То, что было на рынке до нашего участия, было небольших габаритов. Мастера, как правило, делали фигурки а-ля Фаберже, то есть максимум в 15 см. А скоро у нас появятся еще бо́льшие произведения, каких прежде вообще никогда не бывало», — поясняет Александр Шмотьев, сын Сергея Федоровича Шмотьева.

Иван Голубев, однако, опасается, что пик нынешней волны интереса к камнерезному искусству уже позади: «Всплеск начался, когда “Святогор” стал формировать частные коллекции. Но, думаю, мы сделаем еще несколько вещей, и коллекции будут закончены. [Коллекционеры] собрали то, что хотели. Ведь человек в вещах, которые он собирает, ищет отражение самого себя. Он гармонизирует свой энергетический баланс, находясь среди этих вещей, настраивает свою душу. Но ведь невозможно весь дом заставить зеркалами. Те же Шмотьевы сейчас очень избирательно заказывают».

Александр Шмотьев отвечает уклончиво: «Действительно, сегодня не такой интенсивный поток [приобретений], как несколько лет назад, но заказы [от нас] все же есть, и их не мало. Может быть, динамика наполнения коллекции немного пошла на спад, но я бы не сказал, что это существенное падение. А вот то, что мы стали более придирчивыми — это да. Нас стало сложнее удивить. Надо сделать настоящий шедевр, чтобы мы сказали “да, это круто”».

На сегодня Шмотьевы — основной заказчик «Святогора». С одной стороны, это удобно — мастера и коллекционеры давно знакомы, сработались и доверяют друг другу. Однако с другой — это создает риски для исполнителя: как быть, если интерес собирателя вдруг иссякнет? «Вот скажем, гранильная фабрика зависела от монарха. Это заказчик, который, на самом деле, несвободен в личном выборе: у императора очень много обязательств и ограничителей, в том числе стилистических. К тому же нельзя было просто так закрыть фабрику — это предприятие было встроено в политику и идеологию. В советское время, кстати, тоже. А с абсолютно свободным частным заказчиком история совсем другая. Это личный вкус, частное решение — оно ни от чего не зависит. Так что здесь у Сергея Федоровича свободы больше, чем у императора», — сравнивает прошлое и настоящее камнерезного искусства Людмила Будрина.

— Заказчик для нас — кормилец. Дело в том, что камнерезное искусство — это очень затратное дело: материал — твердый цветной камень, а инструмент у нас алмазный. Поэтому самое главное, что за этот период [интенсивного заказа] мы обучили молодых мастеров. Причем это люди из архитектурного университета, у кого было высшее художественное образование, но не было ремесла. За 5—6 лет работы у нас они стали настоящими мастерами. Это достойная смена, и даже не для фирмы, а для отрасли в целом. Это очень важно, потому что в учебных заведениях нет достаточной материальной базы, чтобы полноценно учить ремеслу, — заглядывает в будущее Иван Голубев.

Достойны лишь избранные

— Мы сейчас приходим к скульптурам-символам. Раньше мы делали как бы картинки к сюжетам, но сегодня каждая наша скульптура — это культурный символ, это больше, чем просто объемная иллюстрация. И в таком случае основное внимание уделяется художественному образу, одними ремесленным приемами не справиться, — рассказывает Иван Голубев. — Использование камня должно быть оправдано. Вещи-символы достойны камня. Ведь раньше в мире из камня не все подряд делали. Например, делали предметы культа, которые должны были простоять очень долго — это вечные символы. С таким подходом многое становится понятно про глубинное назначение камнерезного искусства. Но зато очень много сюжетов и задумок отсекается.

— Сначала мы черпали сюжеты из русских сказок, историй, мифов. Эта тема достаточно ограниченная, в какой-то момент она себя исчерпала. Мы пошли дальше: у нас появились исторические сюжеты, потом некоторые божества древности. А сейчас мы стали заказывать в большом формате ли́ца, прорабатывать их со всей реалистичностью и детальностью. Основой произведения становится выражение характера и эмоций через лицо героя. Для классического камнерезного искусства такая портретность не характерна, раньше основой композиции был сюжет, — добавляет Александр Шмотьев.

А размеры скульптур все продолжают возрастать. Сейчас у мастеров в работе серия портретных бюстов в натуральную величину. Никогда прежде из самоцветных камней в России такое не делалось.

— Я заметил, когда произведение из натурального минерала увеличивается в размерах, то эффект от его воздействия возрастает нелинейно. Маленькие изделия — они милые, но если увеличить размер скульптуры в два раза, то эффект усилится не вдвое, а многократно. Конечно, это не бесконечный рост. Если в десять раз увеличить, то эффекта может вообще не быть. Так как у человека антропоморфное восприятие действительности, то, приближая скульптуру к человеческим размерам, мы помогаем людям максимально полно воспринять эффект камня. Сделать такое непросто. Во-первых, мало материала: в природе самоцветы некрупные. Это мрамор или гранит можно добывать глыбами. Во-вторых, камень твердый — обрабатывать большие размеры очень тяжело, — рассуждает Иван Голубев.

Вот огромный блок кварца — он прозрачный, ледяной и будто ломкий. Из него мастера планируют вырезать бюст царицы Древнего Египта Нефертити — собственную интерпретацию скульптуры Тутмоса-младшего, которая сейчас хранится в «Новом музее» Берлина. «Идея такая: она — один из самых известных культурных символов красоты. Мы хотим решить убор на ее голове как луч света из Космоса. Он не будет иметь завершения, будет набран из разных прозрачных самоцветов, а тело будет как бы светиться. Грубо говоря, космические энергии, структурируясь, обретают красоту», — раскрывает планы руководитель «Святогора».

Каменный хозяин

В 2015—2016 годах Шмотьевы устроили несколько выставок части своей камнерезной коллекции в Лихтенштейне и Швейцарии. «Зарубежом это все воспринимали немного с опаской — будто бы они не понимали, что это такое. Зачастую даже не верили, что это камень. Приходилось объяснять, что это не литье, не разрисованный пластик, а живой минерал. А вот сюжеты наши им оказались очень интересны — это для меня было сюрпризом. Они с удовольствием изучали наших сказочных персонажей и связанные с ними истории», — вспоминает Александр Шмотьев.

— Запад давно отходит от классического искусства. Я несколько лет подряд регулярно ездил в Европу на фестивали скульптуры изо льда и из песка (Иван Голубев и сам ею занимался в начале 2000-х. — Гл.Ж.). Там я много общался с нашими бывшими соотечественниками, которые сейчас живут в Евросоюзе и работают в области скульптуры. И они говорят, что, мол, если ты умеешь слепить человеческое тело, то тебе скажут, что ты из прошлого века, и вообще ненормальный. А если ты нанизаешь обмылки на леску и назовешь это «Глобализация» — такую работу продашь за сто тыщ евро, — иронизирует Голубев.

А как же Восток?

— Китайцы тоже делают человеческие образы, и очень искусно делают, но это совсем другая культура. Наши изделия Китаю не нужны. Им не нужна чужая культура, им интересна своя. А чтобы эту великую, гигантскую, самую древнюю из сохранившихся культур делать — надо самому быть китайцем, надо всю жизнь только ее и изучать, чтобы уметь обращаться с образами, символами, контекстами и подтекстами. Да, рынок камнерезной скульптуры в Китае огромен, но это самодостаточная закрытая система. Наши изделия там сойдут разве что за экзотику, баловство, но серьезно к ним никто относиться не будет, — считает Иван Голубев.

Зато в России зрительский интерес к камнерезной скульптуре хорош. Вспомним экспозицию «Последователи Фаберже», которая прошла осенью 2013 года в екатеринбургском Музее истории камнерезного и ювелирного искусства. Тогда фактически впервые публично показали труды современных камнерезов, в том числе студии «Святогор» и мастерской Антонова. Выставка вызвала зрительский фурор.

А первая крупная отечественная выставка коллекции семьи Шмотьевых случилась лишь осенью 2018 года в Екатеринбургском музее изобразительных искусств. Успех бы еще больше.

— Нельзя такое собрание просто так держать дома, не должны эти вещи лежать в одном подвале — их нужно показывать. В принципе, это наше общее культурное достояние. Такие вещи должны влиять на людей, вдохновлять их и даже воспитывать. То, что мы сделали в прошлом году в ЕМИИ, было очень важно для нас. И получился хороший результат: за три месяца через нашу выставку прошло больше 40 тысяч человек, — Александр Шмотьев. — Особенно порадовала реакция смотрительниц в залах. Ведь им этот наплыв посетителей вовсе не нужен — их это нервирует. Но всякий раз как я прихожу в музей, они всегда интересуются, мол, когда еще будете показывать камень, такая, де, выставка красивая была.

Почему же пришлось так долго ждать? «Вынести свой вкус на суд публики непросто. К тому же, чтобы попасть в порядочный музей, нужно пройти отбор. Во-первых, современным частным коллекциям здесь сложно: российские художественные площадки плохо умеют с ними работать. Будто бы мы забыли, что коллекции и Третьякова, и Морозова — это собрания, которые отражают личный вкус. А ведь те меценаты приобретали новые произведения, поддерживали художников своей современности, а не гонялись за признанными шедеврами минувших эпох. Во-вторых, прикладному искусству сложнее, чем “высокому”. Грубо говоря, камнерезную коллекцию показать куда труднее, чем собрание живописи. Даже на Урале», — объясняет Людмила Будрина.

О будущем продвижении Александр Шмотьев отзывается с умеренным оптимизмом: «В целом камнерезное искусство — это интернациональная сфера. Правда, в остальном мире сейчас она не так сильно развита, как на Урале, но я надеюсь, что нашими стараниями больше людей к этому придут, станут заниматься и собирательством, и творчеством. Поэтому нам бы хотелось делать выставки как в России, так и в Европе».

Иван Голубев более категоричен. «Я считаю, что миссия “Святогора” — это отражение русского взгляда на мир. Закрепление его в камне. Наверное, этим нам и надо заниматься, а не пытаться угадывать чужие настроения», — заключает мастер.

ЭТО ЧЕРНОВИК ТЕКСТА, НАПИСАННОГО ДЛЯ ИЗДАНИЯ BOMBUS, ОПУБЛИКОВАННЫЙ ВАРИАНТ И КРАСИВЫЕ СНИМКИ МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ЗДЕСЬ

Заглавное фото с сайта stonecarving.ru