КРЕПОСТЬ

Это было на типичной выездной программе по обмену опытом и повышению квалификации. Очередной день: с утра наша группа побывала в местном колледже, где учат на журналистов, мы пообщались со студентами — разглагольствовали о профессиональной этике, объективности, беспристрастности, добросовестности, проверке-перепроверке фактов и о том, как же сложно приходится работать в современном информационно-сумасшедшем мире. (А разве когда-то было легко? Однако об этом не спросили). Потом заехали в офис большого медиахолдинга — там дружные ламентации: рынок сжимается, бумажные тиражи под угрозой исчезновения, интернет-проекты мечутся между моделями монетизации (но все напрасно), аудитория расползается по соцсетям. Повздыхали. И можно бы уже направиться в гостиницу и объявить свободное время — ан-нет, говорят, что хотят показать нам еще какую-то радиостанцию. Нас погрузили в микроавтобус и повезли на другой конец города.

Отдаленный район. Спальные кварталы. Сбоку нового большого жилого комплекса — старое краснокирпичное здание. Напоминает конструктивизм, но отдаленно. По облику видно, что раньше здесь было что-то промышленное, но теперь на фасаде светилась радийная вывеска. Приехали. Нас встретил дядька лет шестидесяти в уютной мягкой рубахе, джинсах и плюсовых очках на носу. Как вскоре выяснилось, это глава станции, хотя походил он, скорее, на директора школы, а не радио. — Устали уже, поди? Вы проходите, проходите, не стесняйтесь и не толпитесь, места у нас тут много, — а голос у него все же дикторский, хотя учителю такой тоже не повредил бы. — Чай-кофе будете? Там в конце коридора, слева, у нас кухня оборудована, идемте-ка сначала туда. Да, вот здесь налево, размещайтесь.

В центре большого кухонного стола стояла огромная чуть початая банка вишневого варенья, рядом с ней на блюдечке лежал черпак. — Это нас благодарные слушатели балуют, утром сегодня принесла одна заботливая хозяйка. Угощайтесь — обедом не накормлю, так хоть чаю попьете. Ну! За вами чайники — наполняйте, включайте, варенье нагребайте — на блюдца, в чашки, а ложки вон стоят. Кому кружки не хватило — берет пластиковый стакан из этого шкафчика, в голубом ведре — печенье, его тоже можно брать сколько угодно. (В углу кухни на табурете, действительно, стояло большое эмалированное ведро, накрытое полотенцем, ведро было заполнено разномастным печеньем и вафлями). Кому уже поздно для кофеина, вон на холодильнике банка с растворимым декафом — обычно его только я пью, но сегодня вам тоже можно. Так, ребята, у вас минут десять чтобы разобраться с чаем и кофемашиной, я пойду поставлю запись в эфир, а потом встретимся в зале — это большое помещение по ту сторону коридора, — ушел. Мы ждали, пока закипит вода, нестройно сплевывали вишневые косточки на блюдца и чувствовали себя престранно: окраина чужого города, старый производственный корпус, школьный учитель в роли директора радио, и мы, разодетые в деловые костюмы — кто в туфлях-лодочках, а кто при галстуке. Захихикали.

Зал занимал бо́льшую часть здания. Просторно. По одной стене высокое ленточное окно — прохладно, но все равно сумрачно. Теперь бывшее производственное помещение было оборудовано, кажется, для музыкального выступления: коврами была выстлана сцена, на ней стояла барабанная установка, клавишная консоль на крестовине, микрофонные стойки, шнуры, мониторые колонки; напротив «сцены» — небольшой микшерский пульт на обычном столе, поодаль слева и справа — колонки. Со всем этим хозяйством возился бородатый человек в кепке (картинный звукотехник), на нас внимания он не обращал. По всему помещению были набросаны пластиковые стулья, они же штабелями стояли у глухой стены. Из них по указанию директора мы составили кружок в углу зала (вышло кривенько), наконец расселись, устроили чашки с напитками и тарелочки со сладостями на полу, кто-то даже блокнот с ручкой достал — приготовились общаться.

— Приветствую вас на нашей станции! Мы — небольшое локальное радио, занимаемся местной жизнью, смотрим, так сказать, под ноги, а не на звезды.

— Ничего себе «небольшое», — иронично заметил кто-то из группы, имея в виду вместительное помещение.

— Это да. Это здание — неотъемлемая часть нашей миссии. Вообще, если «по паспорту», то радиостанции уже больше двадцати лет, периоды у нас в жизни были разные, а современный этап начался как раз с этого самого здания.

— Это бывший цех какой-то?

— Бывшая котельная. Здесь завод был. Вот вы ехали к нам на автобусе из центра: переехали реку, потом съехали с моста направо, и там сначала старая историческая застройка пошла, а потом новый жилой комплекс цветастый, сбоку от которого мы сейчас с вами сидим. Этот квартал — это раньше была территория инструментального завода, а наше здание — заводская котельная. Хотя она не только завод обслуживала, но и прилегающий район. Завод был небольшой, последние лет двадцать он еле дышал, а котельная, кстати, почти все это время исправно работала. Да и красивая она по-своему — удивительная провинциальная фантазия на тему модернизма и конструктивизма одновременно. Мы, кстати, до сих пор не знаем имени архитектора, но проект точно не типовой. Остальные корпуса завода были обыкновенные, а это здание почему-то с затеями, да и просто большое, для обычной котельной великовато — в общем, странное дело, ответов у меня нет. А потом, как водится, пришел застройщик — остатки заводского оборудования распродали, что-то за город вынесли, цеха — под снос.

И уж не знаю, почему, но местное население выступило, мол, не дадим котельную снести. Это наше тепло, сердце нашего района, энергетический центр, и всякое такое. К тому моменту она тоже уже не работала, а новые микрорайоны точно бы не потянула. Что с ней делать-то? Корпус старый, нужно ремонтировать. Красивый, да, но ведь охранного статуса нет — это не памятник архитектуры. Далась она им. Но уперлись, и все тут.

— И как отстояли?

— Как-как, терпением. Никаких чудес. Брали в оцепление, по ночам дежурили, против строительной техники выходили, и, разумеется, всяческие письма и петиции тоннами писали — и так несколько месяцев. Я, признаться, всего уже и не помню, это было восемь лет назад, даже восемь с половиной.

Но отстоять-то отстояли, а что дальше делать — непонятно. Под офисы сдавать неудобно — планировка у промышленного здания совсем неподходящая. Отдавать под склад или автомойку — жалко, мол, не для этого геройствовали. Одно время кафешка какая-то с того боку примерялась — в целом, по-моему, это неплохая была идея, может, стоит еще разок попробовать, но в то время новое жилье еще не было сдано, зато кругом строительная грязь по колено, и кофе пить сюда мало кто заходил — закрылись они. В общем, долго ли, коротко ли, въехали сюда мы, взвалив на себя кучу обязательств по ремонту и содержанию здания.

— А к противостоянию с застройщиком ваша радиостанция отношение имела?

— Имела, да, хотя не сразу, мы втянулись почти случайно. Станция тогда была обычным коммерческим радио, мы сидели в центре города — в том же здании, где областное телевидение, и никак с этой историей связаны не были. Разве что в Заречье жила одна наше обозреватель, и когда вся эта заваруха с застройщиком началась, Лена подалась в активистки спасения котельной. Стала в своей программе недвусмысленные заявления выдавать, мол, город, пора бы тебе объединиться и дать отпор ненасытному капитализму и всякое такое, других активистов в студию водить стала. Мне поначалу, если честно, это все очень не нравилось: во-первых, я никак не мог понять, из-за чего весь сыр-бор, не люблю ажиотаж на пустом месте — лишь бы покричать. Во-вторых, подобная протестная активность, сами понимаете, плохо сказывается на рекламодателях. А мы тогда, да как и все в городе, крутили рекламу от того самого застройщика — компания большая, жилья возводит много. Разумеется, Ленкино поведение в эфире им совсем не нравилось.

Но, черт возьми, Лене как-то удалось всех нас убедить в правоте возмутившихся заречинцев — и в какой-то момент мы уже всем коллективом ввязались в эту бучу. А под конец вообще стали главной медийной площадкой котельного сопротивления, воспели нашу теплушку, так сказать, как символ народного самоуправления и гражданской солидарности. Думаю, это было нужно: когда стало понятно, что одним рывком дела не решить, и процесс превращается в долгое гражданское стояние, то, понятно, что стало необходимо людей систематически подбадривать, поддерживать их эмоциональный фон. И вроде бы нам это удалось. Правда, тогда мы растеряли многих рекламодателей, да и с администрацией города отношения напрягались. И вот мы решили: была не была — переезжаем сюда в Заречье и переоформляемся как некоммерческая организация.

— И откуда доходы?

— Пожертвования. Каждые 20 мину в эфире, слышите, — спасибо такому-то и такому-то за доверие и посильную помощь, слушайте нашу волну, поддерживайте, мы без вас никак. Ну и гранты, конечно, сейчас с ними полегче стало, в том числе от того же Фонда, что и ваша поездка сделана.

— Никогда не встречали подобного.

— Да я тоже не верил сначала, но вот девятый год как-то держимся, не шикуем, конечно, зато живем с глубоким осознанием своей общественной значимости. Оттого посещение нашей станции и включили в программу вашего семинара — мол, смотрите, как бывает. Кто нам десятку перечислит, кто сотню, а кто и тысячу. Если не живыми деньгами, так с ремонтом помогают — рабочими руками, оборудованием, стройматериалами — хозяйство тут большое. Помогают кто как может — варенье вы сами только что ели. Так что жить можно: сами видите.

— Вы вещаете только на город? Или на весь регион?

— Мы вещаем на город и на пригороды, но наш целевой район — Заречье, то есть правобережная часть города и два небольших города-спутника на западе.

— Не густо.

— Ну, знаете ли! Само Заречье — это тысяч сто пятьдесят, плюс агломерация — итого двести тысяч человек точно. Район патриотичный стал, слушают нас здесь многие, особенно по утрам. Да и остальной город слушает — разве мы плохую музыку играем? Очень даже неплохую. К тому же у нас общественная работа постоянно: например, этот зал редко пустует — мы тут и концерты устраиваем, когда по билетам, а когда и бесплатно, и всяческие праздники проводим, а то и просто собрания кондоминиумов. Так что аудитория у нас верная, преданная, работаем мы с ней, как теперь говорят, в плотном контакте.

— А новостями занимаетесь? Трамп, Путин, Макрон, Украина, Сирия…?

— Это все очень важно, конечно… только очень далеко. Ни Путин, ни Макрон в Заречье, кажется, ни разу не бывали. Как приедут — обязательно ими займемся, а издалека-то чего попусту болтать. Но небольшой новостной отдел у нас все же есть. Аня с утра была, свое уже записала, сейчас домой отчалила, а Лёшка после обеда сорвался сову спасать.

— Сову спасать?

— Ага. Это у нас новая героиня, смотрю, вырисовывается. Пострадавшая. Сегодня тут неподалеку стая ворон загнала сову. Как она, бедняга, в центре города очутилась — бог ее знает, но местные вороны на нее, говорят, целой тучей набросились. И заклевали бы, наверное, насмерть, если бы вся эта эскадрилья ни рухнула на школьный двор. А там дети шум подняли: увидали неравную схватку — и всё, уроки кончились — целой школой выскочили спасать совушку. Разумеется, стали снимать, фоткать, постить кто куда может. Кто и вовсе давай родителям названивать, мол, мама-папа, тут сову убивают, приезжайте спасать скорее — двое перепуганных родича аж нам звонили, мол, что это у вас там происходит — не знаю, говорю, сейчас будем разбираться. Ворон отогнали, а лететь сова не может: то ли вороны потрепали ее сильно, то ли со страху — там же толпа детей со всех сторон, они ее сами чуть не затоптали. Но в любом случае надо с ней что-то делать: пока она во дворе, детей в классы не загнать — дежурят, чтоб вороны не накинулись опять. Стали обзванивать: зоопарк, ветеринаров. Вот Алексей пошел разбираться…

— Ну да, где сова, а где Трамп…

— Вы зря иронизируете, там, судя по фоткам, неясыть бородатая — это большущая птица, не сыч какой-нибудь, такую в городе сложно не заметить. Как ее вороны одолели — не понимаю, может, раненная или ослабленная. Вот Лёша вернется — расскажет. Ну и потом, эта птица уже всполошила несколько сотен человек у меня под боком, о ней так или иначе куча народу вечером за ужином сплетничать будет — как же нам о ней молчать? Расскажем, обязательно! И еще проследим, чтобы вылечилась, а потом устроилась как следует. В крайнем случае к себе возьмем сторожем работать.

— Слушайте, это, действительно, мило, но ведь вы же понимаете, что это все равно из рубрики «Ребятам о зверятах», это несерьезно.

— Видите ли, для стороннего поверхностного взгляда, если это не чудо и не катастрофа, все будет казаться мелким, смешным или обыденным и недостойным. Но если ты в этом живешь, то и эти события для тебя важные, серьезные и осмысленные. Вся наша жизнь, если вдуматься, состоит из банальностей, но если относиться к ним внимательно, с чувством, то можно и в них разглядеть индивидуальность, свою увлекательную историю. Иначе ведь тоскливо жить будет.

Вот вы говорите, Трамп. Я уже сказал, что мы стараемся смотреть под ноги, а не на звезды, это ведь не просто так. Дело в том, что у себя под ногами ты можешь прибраться, как-то обустроить свою жизнь и помочь своему соседу, а звездам твоя помощь не нужна. Что для меня важно в случае с этой неясытью или кто она там? Дети ведь не просто из окон снимали, как перья разлетаются, они выбежали во двор и стали разгонять ворон. Что-то я сомневаюсь, что это с подачи учителей произошло. А самое главное, они не отступились от этой совы, они фактически вынудили взрослых обзванивать ветеринаров. Ведь как просто сказать, мол, ну не может лететь, пусть посидит отдохнет, потом улетит — там-то бы ее вороны и докончили. Или вообще отвернуться: мало ли этих птиц в городе, вон голубей на помойках сколько, постоянно их трупики во дворах валяются, подумаешь. Но ведь так нельзя жить! Нельзя отворачиваться, нельзя бросать — нужно помогать, поддерживать и доводить до конца.

— Горожане против застройщиков, дети против учителей — разжигаете?

— Вот-вот-вот. Про Трампа, мол, не рассказываете, а народ баламутите. Именно так нас беспрестанно обвиняют неусыпные «стражи» общественного порядка. Я в ответ постоянно твержу: никакой агитацией и уж тем более политикой мы никогда не занимались и не собираемся, мы никого никуда не ведем и не указуем светлый путь. Мы — связующее, мы помогаем людям жить вместе. Мы стремимся, чтобы общество стало здоровым единым организмом — сознательным и сочувствующим. Деятельным, а не апатичным. И история с совой и детьми — замечательный пример такого деятельного сочувствия.

Вот вам еще недавняя история, уже из разряда локальных катастроф. Приключилась авария на газопроводе. Труханули мы тогда сильно, спасатели чуть ни со всего региона слетелись. И новостники тоже — камеры, репортеры. Все, слава богу, обошлось без взрывов и жертв. Какие-то первичные работы провели, и все разъехались. Но в итоге одна улица без газа осталась. Ну как улица — так, переулок, шесть старых домов. И ни туда, и ни сюда: да, мол, скоро пустим, да, надо бы баллоны подвезти, подождите, де, еще немного. Короче говоря, все замялось, затормозилось, а ведь люди без газа сидят.

— О! Коррупция в ЖКХ, — оживился вдруг кто-то из группы, — вы быстро провели собственное расследование, раз вы всех здесь знаете, и вычислили виновного взяточника?!

— Помилуйте, мы ж не прокуратура! Мы договорились с местным ритейлером бытовой техники — ребята подвезли в эти старые дома всяческие новомодные электрические и индуктивные плитки, варочные панели и выдали народу во временное пользование. С условием, что те будут вести дневник наблюдений: что понравилось в работе, что нет, какая эффективность, чем эти плитки в выгодную сторону отличаются от газовых плит, и так далее. Обстоятельные отзывы им напишут, короче говоря. А мы это все по мере сил освещали. И очень здорово вышло! Во-первых, тема домов без газа оставалась в эфире — мы их не бросали, а во-вторых, народ неожиданно втянулся в эту игру: стали активно обсуждать, какие блюда как лучше готовить — что на газу, что на плитке, что в микроволновке, что в пароварке. Мы под это дело у себя мастер-класс утроили: пригласили шеф-повара, он рассказывал про особенности приготовления и температурные режимы, показывал, как можно выкручиваться на разных конфорках. Заметьте: никаких конфликтов, все по любви.

Нас, правда, в какой-то момент — видимо, кто-то из магазинов-конкурентов науськал — стали прессовать, мол, это мы завуалированную рекламу того ритейлера проталкиваем в эфире. А мы ж некоммерческие, нам рекламу ставить нельзя. Но разобрались быстро: доказали, что никакого дохода у нас не возникает, никакого вознаграждения от этого магазина мы не имеем. А вообще, эта электро-кулинарная тема длилась даже тогда, когда газ в те дома уже пустили.

— А развиваться вы как-то собираетесь?

— Есть кое-какие планы, да. Мы ведь изначально музыкальная станция. Вообще, музыка — очень мощное общественное связующее. Мы не просто ставим песенки в эфир, мы и сами концерты устраиваем — и не только на собственной площадке. Частенько у нас разные ребята репетируют. Мы, правда, строгие: репетиции должны по делу быть, а не оборачиваться пьянкой. Это, оказывается, серьезный фильтр. Короче говоря, всячески поддерживаем молодых — а в особенности местных — музыкантов. И знаменитостей по возможности приглашаем. У нас и в штате есть пара профессиональных музыкантов. А раз тут в котельной места много, мы хотим в одном из залов оборудовать полноценную звукозаписывающую студию. Чтобы она работала сама по себе, как самостоятельная организация, может, свой штат для нее в пару человек наймем. У нас уже есть кое-какое оборудование, и вроде бы заинтересованный партнер нашелся. Так что, думаю, студию мы в течение года устроим.

Кстати, сегодня вечером у нас должен быть интересный концерт — оставайтесь! Поздно, правда, — думаю, начнем только ближе к десяти. Зато народу, должно быть, немного набьется. Вы не думайте, это не местечковая самодеятельность. По городу видели афиши N-ского филармонического оркестра? Оказалось, что одна тамошняя скрипачка родом из нашего города, уехала она отсюда давно, а вот ее брат до сих пор здесь живет — и как раз у нас в Заречье. Более того, он один из самых преданных наших слушателей — регулярнее всех, пожалуй, пожертвования шлет. Как про гастроли стало известно, он сестре на мозги стал капать, мол, есть у нас такая радиостанция, давай мастер-класс, что ли, там устроим или хотя бы встречу с поклонниками. А она прониклась и в свою очередь сгоношила троих своих коллег по оркестру — они, видимо, часто так играют — и мы договорились, что они нам самостоятельный концерт исполнят. Только раз вне плана, да еще и в ночь, то, де, значит, надо что-то драйвовое устроить — не все же Пьера Булеза играть. Барабанная установка у вас есть, спрашивает, — есть, говорю. Очень мне любопытно, что же они такое устроить собрались. Оставайтесь! Бесплатно вас пустим!

Остаться нам очень хотелось, честно, но организаторы семинара не разрешили: было уже поздно, а нам еще надо было подготовиться: на следующий день нам предстояло участвовать в дебатах по вопросам глобального потепления и международной экологической политики, так что пришлось вернуться в нашу тоскливую неприкаянную обыденность.

Реклама