Перья

I

            Мужчины носят нож на поясе. Авторучку — у сердца. Не путайте.

И то, и другое по-своему перо. Как минимум в русском языке. Как минимум в некоторых его регистрах.

А птичьи перья носят на шапке. Лучше всего на шляпе. И обязательно слева — не путайте.

Нож за голенищем или под одеждой — к вероломству и предательству.

Не снятая (своя) или сорванная (чужая) шапка — неуважение.

Авторучка в кармане штанов (да, бывает и такое) — тоже неуважение. Но уже к себе, к своему слову. Нет нагрудного кармана — зацепите за ворот или запа́х, но лучше просто держите в руке.

Сложно представить себе сколько-нибудь развитую культуру, которая бы не знала ножа. Перья на голову тоже почти все цепляли — это естественный знак неба, возвышенности, устремленности вверх. А вот бесписьменных и при этом довольно развитых культур предостаточно.

 

Перо на голове — чистый символ. Головной убор в целом один из самых функционально необязательных предметов одежды. Еще более необязателен разве что галстук.

Нож и авторучка в первую очередь — инструменты.

Нож режет, разделяет. Он может разъять, очистить, высвободить задуманную форму. Но соединять он не в силах. Сам по себе нож — чистая аналитика. Бритва того самого Уильяма из Окхэма — одна из самых известных философских проекций ножа.

Авторучка называет — то есть выхватывает именуемое из окружающей действительности. Что в некотором смысле тоже разделение и очищение. Слитное единое бытие становится разъятым на дробные слова и высказывания, не просто речевые — устная речь пластичная и текучая — но жестко зафиксированные на бумаге. Потому выражение Единства не под силу ни одному перу. Тем не менее, авторучка уже может быть инструментом синтеза. Как минимум реконфигурации.

И рез, и речь (а в особенности почерк) сугубо индивидуальны, зачастую их авторство легко узнаваемо. И рез, и речь выделяют требуемое — указывают, выхватывают, вытесывают из единой монолитно-целостной действительности, оставляя иное незамеченным, счищенным, соструганным, неназванным. Потому и нож, и авторучка — инструментальное воплощение принципа избирательности.

 

Сегодня ножами в повседневной жизни мы пользуемся все реже. Ножи не приветствуются на людях, они де факто запрещены в публичных пространствах. Их будто боятся, сторонятся, стесняются. Ну, за исключением столовых. Чаще всего за работой ножи встретишь, пожалуй, в кухне — да и там дел им достается все меньше: сыр и тот теперь продают нарезанным.

Авторучка — анахронизм. Нынче принято пользоваться шаблонными буквами. Да что там буквами: слова, фразы и целые сообщения приготовлены заранее: только начни набирать, и «нужное» скажется само.

Вот и шляп теперь почти не носят. А уж с перьями (если речь не о карнавальном действии) — и подавно.

II

            Завидую музыкантам: у них есть свои законные инструменты. Даже у вокалистов. Музыкант всегда может предъявить орудие труда, продемонстрировать мастерство владения им. Тем самым заявляя свое право на профессию, подтверждая свою цеховую принадлежность.

Высокое мастерство музыканта объяснения не требует: какая виртуозность — восторг! Восхищение! Обожание! Но могут и проклясть: чистым человеческим рукам такое не под силу, не иначе он вступил в сделку с Дьяволом!

Ну а звукозапись? Вы видели, как много там задействовано оборудования, таинственного и чудодейственного? Умеющий с ним обращаться — точно чародей. И неизменно профессионал.

Завидую художникам с их мастерскими, киношникам, радийщикам. У них, помимо, собственно, инструментария, есть еще и свое законное место — студия. Сакральное пространство, где вершится таинство мастерства, где из небытия рождается продукт.

Мы, пишущие, всем этим обделены. Тетрадка, авторучки, текстовый редактор — разве это специализированное оборудование? Как застолбить профессионализм? Где завораживающая виртуозность? Русский и литературу в школе все изучали, курсовые, рефераты и дипломы тоже все писали — как оградить себя от профана? Что ты такое умеешь, что побьет «Да у моей дочки всегда пятерка за сочинения, я ее попрошу — она запросто сама напишет»? «Акулы пера» — ну-ну: рыбешки в перьях.

Есть, конечно, и специальные писательские приемы, и редакторские методики, и правила верстки, и типографика — но разве все это также реально и весомо, как, скажем, роскошный лакированный (и, кстати, очень дорогой) рояль?

Нам ведь с этим куцым инструментиком и специальное место не нужно: сунуть блокнот и компьютер в сумку — секунды, а разложиться для работы можно где угодно. Сиди, пиши.

Мы на птичьих правах.

III

            Без хозяина нет инструмента. Речь не о частной собственности: подлинное орудие внутри границ личности, это продолжение руки мастера, в нем живет душа владельца.

Раньше, в Золотой век мастеров, каждый сам делал себе инструмент. Если он выходил ладным, им легко работалось, дело спорилось, то его украшали. Награда должна быть заслуженной: расписывать сразу во время производства — серьезный (оправданный ли?) аванс.

Оттого инструмент не крадут: в нем живет душа настоящего владельца, чужаку такой будет только вредить. Оттого не бывает и инструмента коллективного пользования: такой — лишь пустая оболочка, внешнее подобие, и ничего подлинного он не породит.

Уходит хозяин — умирает его инструмент. На одном заводе рассказывали: был у них карусельный станок — огромный, старый, немецкий, еще 30-х годов. Под конец станок совсем капризный стал, нормально обращаться с ним умел только один токарь. Тоже старый и капризный — одинокий мужик, да еще и запойный пьяница. Бывало придет он похмельный — лицо серое, руки трясутся, встанет к станку — и ведь ровнёхонько режет! А потом опять неделю его нет. Молодежь — здоровые парни — как ни пытались со станком совладать, а все вкривь да вкось выходит. Уж сколько раз за Палычем и сам директор ездил: надо выйти, Палыч, ну никак без тебя, очухивайся давай! Наконец приводили токаря — еле на ногах держался, а резал как надо (все свои пальцы, кстати, сохранил). И вот не стало Палыча. Тогда и станок включать перестали. Но так и не демонтировали. Почему? Без него, говорят, цех опустеет.

IV

            Древние уральские металлурги почитали дневных хищных птиц — орла, коршуна, сокола. Они летают выше всех, ближе всех к солнцу и небесному огню — самому жаркому, тому самому, что необходим в плавильном горне. Эти птицы не просто высоко летают, они камнем бросаются с неба на землю. Не спустят ли они небесный огонь, чтобы мастера могли выплавить медь? О том их и просили. В полете, гордо раскинув крылья, отведя маховые перья назад — такими их отливали на Урале в те времена из меди и бронзы. Отливали помногу: небольшие фигурки нашивали на одежду прославленные мастера и главы кланов. Фигурки побольше «помогали» во время ритуальной плавки. Считалось, что после смерти душа литейщика-металлурга отлетает в виде сокола — и мчится к самому солнцу, в южную землю.

Первые плавильные печи были простейшие. Нижняя часть — небольшая яма диаметром метр-полтора и глубиной до полуметра. Перед плавкой ее вымазывали глиной, по бокам формировали воздуходувные сопла. На дно ставили один или два плавильных тигля с размолотой рудой (брали, в основном, малахит и азурит), тигельки обкладывали древесным углем (его готовили заранее в углежогных ямах). После этого возводили верхнюю часть горна из камней и прутьев, которые обмазывали глиной. Получался готовый к плавке горн-кокон. Сверху оставляли лишь отверстие для разведения огня. Такой закрытый горн — одноразовый, после каждой плавки его разбирали и потом собирали заново.

Меха для раздува древние уральцы не использовали, полагались на естественный ветер. Чтобы его поймать, плавильные площадки устраивали на горе — на плоской верхней плите или продуваемом уступе. Самые сильные ветры на Среднем Урале — западные, особенно те, что дуют весной и осенью. Потому работали сессиями в межсезонье. За несколько недель до этого мастера-металлурги начинали готовиться: нужно было очиститься от жизненного шлака, отрешиться от повседневного быта на поселении. В некоторых металлургических кланах непосредственно перед уходом на работы мастерам запрещалось прикасаться к женщинам. Как и куда идут металлурги говорить запрещалось: места плавок держали в строгом секрете.

Под надоедливым дождем и пронизывающим ветром мастера поднимались на площадку — их там долго не было. Во главе старший, за ним опытные литейщики, есть в их рядах и новички — и всем волнительно, даже страшно. Ритуальный горн сооружали небольшим, рядом втыкали фигурки птиц-покровителей — ставили на хвост, устремленными в небо. Старший надевал шаманскую шапку с орлиными перьями, и начинали первую плавку. Ждали. Когда подходило время, и горн остывал, разбивали тигель — дыхание замирало и все взгляды устремлялись на слиток. Старший его молча осматривал и решал, удалась ли плавка. Если да, то первый слиток вместе с медными птицами относили к святилищу, и начиналась работа. Но бывало, что первая плавка не удавалась. Тогда наказывали фигурки покровителей за то, что не сумели добыть с неба огонь для горна: виновным гнули и прокалывали крылья, могли и голову открутить. Затем выбирали новых медных помощников (без них никак), и повторяли плавку. Когда же через пару недель мастера завершали работы и собирались возвращаться на поселение, старший металлург собирал всех медных птиц-помощников (и заслуженных, и провинившихся), оборачивал в бересту и укладывал под камень.

(Впрочем, это лишь моя вольная реконструкция; ни у одной из уральских культур письменности не было, сведений о них дошло немного.)

Пик древней уральской металлургии — с VII по III века до нашей эры. Технологический взлет той эпохи родом из двух так называемых гнезд: первое — к северу от озера Иткуль, второе — в верховьях реки Исети. Общины начали работать почти одновременно и развивались в тесном контакте, но археологи назвали всю металлоносную культуру по имени первой — сейчас она известна как Иткульский (иногда говорят «Зауральский») металлургический очаг. Вскоре гнезд стало больше, металлургические навыки распространились во все стороны Урала: на западе зародилось Полевское гнездо, к северу — Аятское, на востоке — Андреевское и Багарякское. В эти времена уральские металлурги работали уже не на одиночных площадках на пару горнов, теперь они строили целые комбинаты, объединявшие по десять и более площадок, где были богатые святилища покровителей, обустроенные (хоть и временные) жилища, многочисленные хозяйственные постройки.

Но к III веку до нашей эры Иткульский металлургический очаг угас, все его гнезда неожиданно и почти враз потухли. Производственные площадки остались стоять бесхозными: брошенные без дела тальковые формы для отливки, раскиданные воздуходувные сопла, разбитые тигли, тут и там затвердевшие брызги металла, и повсюду отвалы шлака. Мастера-литейщики будто испарились: вокруг нет ни последствий сражений и насилия, ни следов миграции. А медные птицы так и остались лежать завернутыми в бересту, не дождавшиеся следующей сессии: больше некому пригласить их к ритуальному горну, некому послать на небо за солнечным жаром.

V

            Учитель однажды сказал:

— Что ж вы все тревожитесь о грядущем? Мол, будет ли что есть и что пить, и что же нам надеть. Зачем бежите взглядом в завтрашний день, когда и сегодняшнего не видите? Не о будущем достатке радейте, но об Истине. А Она предвечная, и не бывает ни вчерашней истины, ни завтрашней. И искать ее надо не взглядом, но сердцем, и не в будущем, а только здесь и сейчас. Взгляните на птиц вокруг: ремеслу не обучены и дел не имеют, не поспешают, но радуются жизни и поют хвалу Отцу Небесному, и Он питает их вдоволь. Чем вы лучше их перед Отцом вашим?

Сам же Учитель был плотником. Умело обращался с топорами, рубанками, стамесками, резцами. Строгал, точил — отсекал лишнее, шлифовал нужное, конструировал задуманное.

Но книг не писал.

И кто б узнал, что говорил Учитель, ни потрудись владеющий пером?

Фото Анастасии Орловой