СПИСОК КОРАБЛЕЙ

В Екатеринбурге открылась фотовыставка «Люди» Юрия Роста. Она приурочена к восьмидесятилетию автора и отражает его путь в журналистике с середины 1960-х до наших дней. Основа экспозиции — фотопортреты выдающихся деятелей искусства и культуры ХХ века — актеров, режиссеров, художников, литераторов, музыкантов. Фирменный прием Юрия Роста — снимать героев в камерной обстановке: за кулисами, в рабочем кабинете, за дружеским столом.

16 апреля в арт-галерее Ельцин-центра (ЕЦ) открылась выставка фоторабот журналиста Юрия Роста «Люди». Она сделана в партнерстве с Московским Мультимедиа Арт Музеем (МАММ), куратор выставки — Елена Мисаланди, главный хранитель МАММ. Экспозиция большая, она полностью заняла оба этажа арт-галереи: 210 фотографий представляют весь творческий путь Роста; выставка приурочена к восьмидесятилетию автора. Фотографии портретные, большинство (но не все, что важно) — снимки выдающихся деятелей: Андрея Сахарова, Евгения Мравинского, Галины Улановой, Даниила Гранина, Галины Волчек, Отара Иоселиани, Людмилы Алекссевой, Марлена Хуциева, Татьяны Тарасовой, Андрея Битова, Беллы Ахмадулиной, Ильи Кабакова, Марины Неёловой, Юрия Шевчука и даже Михаила Горбачева, и многих других.

В Екатеринбург выставка приехала из Москвы: МАММ готовил ее к биеннале «Мода и стиль в фотографии», впервые «Люди» были показаны в середине февраля в московском «Манеже» в соседстве с еще пятью проектами «Моды и стиля…». Биеннальный показ продлился, впрочем, недолго — меньше месяца, после чего юбилейную экспозицию Роста без изменений перевезли в арт-галерею ЕЦ. Здесь она пробудет до конца мая. И автор, и куратор считают, что екатеринбургская версия выставки выглядит удачнее, чем московская.
— Выставка задумывалась к юбилею, — рассказывает Елена Мисаланди, — составлять ее было тяжело, потому что накопился огромный объем. Уж не знаю, сколько лет понадобится, чтобы разобрать весь архив Роста. Он начал снимать сразу после войны (Юрий Рост родился в 1939 году, его первая камера — трофейная, которую принес прошедший войну дядя. — Гл.Ж.) — и делает это беспрерывно. Он начал писать в начале 60-х (Журналистская карьера Роста началась в «Комсомольской правде», его первая иллюстрированная своим же снимком заметка вышла в 1965 году. — Гл.Ж.) — и делает это до сих пор. Мы вспоминали все наши прежние выставки и думали, кого мы оставим из предыдущих, а какие кадры добавим из тех, что еще не демонстрировалось. Да, пожалуй, это было самое сложное: найти баланс между тем, что все уже знают, любят и хорошо помнят, и тем, что зрители еще никогда не видели. У нас не было принципиальных тематических ограничений, Но мы были ограничены местом. Мы изначально понимали, что выставка будет в «Манеже», хотели ее показать в рамках фотобиеннале «Мода и стиль». Эти фотографии очень хорошо вписались в тему стиля: люди на них немодные, но они стилеобразующие — каждый сам по себе; ведь все-таки стиль это больше, чем мода. Разумеется, это было немного неожиданно на фоне фэшн-фотографий, но очень даже уместно. В «Манеже» все абсолютно прямое, четкое и геометрическое, очень точно разграниченное и со множеством углов. Выставка и там хорошо висела, другое дело, что места у нас в Москве оказалось меньше, чем в Екатеринбурге, и там работам было тесновато. А сейчас появился воздух: здесь у каждой фотографии, у каждого сюжета есть свое отдельное пространство, при этом сохранилась непрерывность — для меня это очень важно. Вот этот радиус, искривление зала — ты идешь и не знаешь, кого ты встретишь за поворотом, какого персонажа. Но здесь нет неприятных сюрпризов, потому что все люди замечательные.

— Тут пространство дружественное. Низкие потолки тоже работают на выставку, дают больше интимности. А еще в Москве был не очень хороший соревновательный момент: там же рядом еще выставки висели. И они проиграли: на моей полно народу, а там — нет. Но соревноваться тут не к чему, — добавляет Юрий Рост.

Камерность, интимность, дружественность — все это можно сказать и о самих фотографиях. Больше того: они очень теплые, домашние, кабинетные, даже кухонные — портретируемые подпускают Роста очень близко. А когда смотришь отпечатанные снимки, бывает сложно отделаться от ощущения, будто пришел к кому-то в гости и тебе показывают семейный альбом.

Попала в Екатеринбург выставка почти случайно. «Я так понимаю, что Татьяна Борисовна [Юмашева, член попечительского совета ЕЦ] была у нас на вернисаже в Москве, ей понравилась выставка. А потом уже арт-галерея ЕЦ обратилась к ММАМ, чтобы привезти выставку в Екатеринбург, и мы, разумеется, не отказались. Это не первый наш совместный проект, нам нравится сотрудничать», — поясняет Елена Мисаланди. «Да, это их [Юмашевых] идея. Валю [Валентина Юмашева, он член правления ЕЦ] я знаю очень давно, мы вместе работали в „Комсомольской правде“, он тогда был еще совсем мальчиком, — рассказывает Юрий Рост; заметим, что Валентин Юмашев участвовал в открытии выставки „Люди“ в Ельцин центре, где с большим теплом отозвался о более чем сорокалетнем знакомстве с Ростом. — Они с Татьяной пришли в „Манеж“, посмотрели — им очень понравилось. Да и раньше были разговоры. Вот Люда Телень [Людмила Телень, заместитель исполнительного директора ЕЦ]: давай выставку устроим, да давай выставку устроим. Я вроде как соглашался, но не понимал, какую — я ж не знал ни этого центра, ни пространства арт-галереи. А тут мы просто перевезли готовую».

Выставка, хоть и не была запланирована, но пришлась очень кстати арт-галерее ЕЦ, которая в последнее время демонстрирует много фотографии.
— Да, по факту получилось, что половина нашего выставочного времени пришлось на фотографию. Не то чтобы мы так специально хотели, во многом это стечение обстоятельств: и Петросян (Выставку «Кунсткамера» фотографа Александра Петросяна Арт-галерея показала в марте. — Гл.Ж.), и Рост встали не потому, что мы их планировали с прошлого года, а почти случайно, но в результате вышла очень хорошая связка. Тут еще одно обстоятельство сложилось: на это время у нас планировалась совсем другая выставка — мы хотели показывать Фриду Кало. У нас были предварительные договоренности, но в итоге все же не получилось — у нас вдруг образовался пробел в расписании. И тут нам предложили Роста, — рассказывает Илья Шипиловских, руководитель отдела выставочной деятельности ЕЦ.

Вспомним, что в арт-галерее ЕЦ только в партнерстве с МАММ было несколько больших фотовыставок — Михаила Пришвина, Игоря Мухина, Новокузнецкой школы. Была самостоятельно спродюссированная выставка «Новый пейзаж». В ЕЦ привозили World Press Photo — единственное нестоличное в России место, где была эта выставка. На этот год уже запланирован проект фотографа Федора Телкова «Урал мари. Смерти нет» и выставка арт-группы АЕС+Ф. «Это все очень разные авторы. У АЕС+Ф тоже будут фотографии, но они совсем-совсем другие — это уже, скорее, digital-art, а не фотография как таковая. Мы о том и говорим, что фотография — это медиум, но медиум, который можно использовать для достижения самых разных целей, в том числе художественных. И конечно, нам хочется расширять круг авторов, и в наших рассуждениях о будущем Рост фигурировал давно: как фигура, которую было бы интересно показать», — Илья Шипиловских.

***
Парадокс: первое, что привлекает внимание на выставке, — обилие текста. К каждой фотографии или группе фотографий авторы подобрали полноценное литературное произведение — рассказ (а то и несколько связанных), эссе-рассуждение, газетную заметку. Все они пера Юрия Роста, почти все были опубликованы прежде, но вовсе не обязательно с теми же снимками, рядом с которыми даны на выставке. Единообразия нет: где-то с фотографическим портретом дан словесный, где-то текст повествует о том, как был сделан кадр, в каком-то случае кадр иллюстрирует одну из сцен соположенного рассказа, а в другом — взаимосвязь снимка и сопровождающего рассуждения совсем не очевидна.

— Общая концепция у нас сразу сложилась именно так: это будет выставка не фотографий, а выставка текстов. Иногда мы шли от текста — и искали в архиве Роста фотографию к тексту. Иногда мы шли от фотографии — и искали в архиве текст. А иногда изначально было понятно, что этот портрет и этот текст живут вместе, — признается Елена Мисаланди. — Когда мы десять лет назад впервые делали большую выставку Роста, тоже в московском «Манеже», тогда мы впервые опробовали эту модель. Но тогда у нас многие тексты были в сокращенном варианте. А здесь мы себя не ограничивали: вот он написал текст, и полный объем представлен на выставке. Я считаю, что выставка десятилетней давности была очень успешной. Смотришь вниз в зал — и видишь, как люди переходят от текста к тексту, замирают и внимательно читают. Завораживающее зрелище! Это было очень трогательно и воодушевляюще. В этом году в Москве история повторилась, притом что объем текстов был больше — публику это не испугало. Вот про его любимого друга Гоги Харабадзе — тут пять полос текста, это самый большой опус с несколькими разветвленными историями, но посетители с удовольствием читают. Мне кажется, что сейчас у зрителей есть потребность в таких историях, и Рост очень точно почувствовал эту потребность. В таких историях люди читают о себе — они не сплетни про селебритиз выискивают, они узнают себя в понятных ситуациях и радуются этому узнаванию.

— Тексты присутствовали всегда, но не всегда так много. Первая моя большая выставка была в Центральном доме художника, но это было очень давно. Я ее называю «Черная выставка»: там все фотографии мы обрамили большими черными паспарту. Скажем, фотография 60х40 см, а рама — 100х80 см. Это мне было нужно для того, чтобы внизу оставалось большое черное поле, на котором мы белым цветом печатали небольшие тексты. Тогда мы печатали их по методу шелкографии — это сложно, поправить ничего нельзя, и фактически получалось единое художественное произведение, — вспоминает Юрий Рост. — Десять лет назад мы впервые стали сотрудничать ММАМ. Оля [Ольга Свиблова, директор ММАМ] сначала сопротивлялась, ей казалось, что не должно быть столько текста, но я ее убедил, и тогда тексты были напечатаны уже на простых белых плашках. И люди, действительно, стали читать, по несколько раз приходили на выставку для этого. А сейчас я сказал, что хочу, чтобы ни одна фотография не была без текста — в МАММ согласились.

Однако в арт-галерее Ельцин-центра к такому объему литературного материала поначалу отнеслись скептически — прочитать все произведения Юрия Роста за одно посещение экспозиции не представляется возможным. Более того, вопросы вызвало и то, что в этот раз текстовые блоки напечатаны на простых белых плашках: «Мы и не старались их оформлять, такой задачи у нас не было», — заявляет Елена Мисаланди. «Я считаю, что можно было придумать более изящное решение для того, как их подавать в пространстве. Мы предлагали идеи, обсуждали между собой. Но наткнулись на консолидированное решение автора, куратора и всех партнеров, что тексты нужно оставить в прежнем виде, — приоткрывает рабочую кухню Илья Шипиловских. — Хотя все эти рассказы — видимо, как раз то самое, что очень нравится людям».

— Вот есть газетный фотограф — это человек, который обслуживает газету, готовит иллюстрации. Мол, пойди сними Сидорова к 8 марта. Я в этом смысле фотографом никогда не работал. Я, как правило, делал кадры для своих собственных текстов — и изначально создавал симбиоз фотография-текст. У фотографа-иллюстратора совершенно другая задача. Бывает, что снимающий журналист иллюстрирует свои тексты своими же фотографиями, т.е. изображения становятся как бы подтверждением слов. А у меня фотографии и тексты — это равноправные части повествовательной ткани. И оттого, что эти части поданы в разных форматах, но при этом очень связаны, они производят впечатление цельного жанра. Ну вот я такой, и всегда таким был, — рассуждает Юрий Рост. — Чем отличается фотограф от художника? Фотограф пользуется образами, которые ему предлагает окружающая среда, мир, природа и человек. А художник придумывает сам. Он окружением тоже пользуется, но, в основном, это все придумано им из головы. Угадай мир, увидь его — фотограф должен видеть то, что вокруг него четче и объемнее, чем художник, потому что художник может домыслить. Так же и пишу: стараюсь, чтобы это была документальная проза. Я стараюсь излагать факты, или мои собственные впечатления, или ощущения такими, какими они мне представляются в тот момент, когда я о них пишу. Есть, конечно, моменты, которые вымышлены, но очень немного. А в историях, которые связаны с людьми, — там все абсолютно документально: я же несу ответственность перед героями. Они же потом мне скажут, мол, ну что ты обманываешь, не было этого. «Да ведь это так, для красоты» — нет, не проходит этот номер. Поэтому у меня все достоверно. Взять ту же «Попытку смерти в „Метрополе“» — этот текст выглядит как сценарий художественного фильма. Но там все так, как было на самом деле: и Любимов точно такой же, и даже медсестру, действительно, звали Кармен.

Несмотря на обилие белых плашек с текстами, фотографии не сопровождают привычные выставочные этикетки, где бы значились стандартные «выходные данные» работ: название, год, формат печати и т.п.. Первое время это сбивает зрителя с толку. И если имя портретируемого, а иногда и условия съемки еще можно обнаружить в соположенном тексте, то дата, когда сделан кадр, почти всегда остается непроговоренной. За редкими исключениями: например, в случае фото возвращения академика Андрея Сахарова из Горького в Москву в 1986 году или кадров со знаменитого баскетбольного матча СССР — США на Олимпийских играх 1972 года. Да, известно, что на выставке представлены работы Юрия Роста с конца 1940-х до наших дней. Но вывешены они не в хронологическом порядке: рядом оказываются кадры, которые сделаны с разницей в несколько десятилетий, но этой разницы не замечаешь: выставка с точки зрения языка очень цельная. Тексты и кадры вплетены в ту самую повествовательную ткань выставки гладко и без швов, и не понимаешь, где новый кадр, а где старый. Нет, нельзя сказать, что Юрий Рост устранил из своих снимков время, однако время в его работах будто более цельно, чем то, что мы привыкли отмерять по календарям.

— А зачем они [этикетки]? Во-первых, ты разрушишь структуру и рисунок, ритм выставки — появятся дополнительные уродливые элементы. Во-вторых, а что на них писать? «Девочка с открытыми глазами», «Дети во дворе», «Актер и режиссер Ширвиндт», «Актриса Неёлова». Ну что за глупость? Прочти ты текст — и все. Ты даже можешь не читать его целиком, а просто выхватить, кто изображен на фотографии, если тебе это важно. Ведь это просто мы так привыкли: мол, фотография требует подписи. Я считаю, что даже если на этикетке написано «Без названия», зритель подходит, читает, а потом уже смотрит на картину другими глазами, раз «Без названия». Не надо этого, — отстаивает решение Юрий Рост.

— Мы принципиально отказались от датирования этих фотографий, потому что выставка называется «Люди», а люди не меняются: какими они были в Античности, в Средневековье, в эпоху Ренессанса — они сейчас точно такие же, — уверена Елена Мисаланди. Хорошо, допустим, что так. Но неужели за все эти годы не изменился сам Юрий Рост, его взгляд на людей? — Да, и Рост не поменялся. В нем до сих пор, мне кажется, живет тот киевский мальчик, который после войны впервые взял фотоаппарат и снял своих друзей. В самом начале экспозиции есть фотография: три мальчика, его киевские дворовые приятели — это его первый групповой портрет. Это одна из самых первых фотографий, сделанных Ростом, просто чудо, что этот негатив сохранился.

— Просто время едино. Это мы во времени занимаем какой-то отрезок. Мы это называем годами, пятилетками, эпохами — а для времени самого по себе это не имеет никакого значения. Для меня тоже не имеет значения: все это просто жизнь моя. Меня спрашивают: когда это было снято? Не знаю, не помню. Правда, не помню. Баскетболистов я помню — это 1972 год. А когда я Людмилу Алексееву снял — в прошлом году или три года назад, или четыре — не помню; помню только, что она старая уже была. Что-то помню не по датам, а как бы по эпохам: вот, скажем, помню, что Раневскую с Неёловой я снял в то время, когда Юрский ставил в театре Моссовета спектакль «Правда — хорошо, а счастье лучше» (Премьера этого спектакля состоялась в 1980 году. — Гл.Ж.), — рассуждает Юрий Рост. — Вот фотография детей 1947 года, ну чем она отличается от других фотографий? Да ничем! Хорошо, сейчас одеваются чуть иначе, но это мелочи. Ведь люди точно так же смотрят, у них такие же проблемы в жизни, все то же самое. Ведь есть история про НЛО, где фотография с папой. Эта фотография сделана, когда мне было лет двеннадцать-пятнадцать. Это было снято уже на узкую камеру, наверное, это была «Смена». Жуткий негатив, кошмар, просто страшно. Но я его оставил порченным, таким, как он есть, со всеми затёками. Это подчеркивает эпоху — видно, что это не сегодня сфотографировано. И хорошо, и этого достаточно. Но это все в мое время, в течение моей жизни. А какой год, в какой последовательности — не важно.

Но самый старый кадр на экспозиции — это все же не киевские мальчишки. Самый первый сделан в 1930-х — это фотография мамы Юрия Роста, сделанная еще до его рождения. Эпоха жизни Роста дана с затакта.

***
Кто эти люди, которых всю свою жизнь снимает Юрий Рост? В своих книгах он говорит, что его привлекает достоверный человек. Это тот, у кого нет фальши в жизни, кто ничего не отобрал у мира, а что-нибудь добавил. Кто живет по внутренним нравственным законам, кто вырастил в себе достоинство.

Многих из них мы и сами знаем. Знаем как великих; мы привыкли их видеть лощеными, при параде — представать такими было частью их работы. А Рост снимает их в приватной обстановке: домашней, в дружеском кругу, как бы без зрителя. Когда парадный костюм уже снят или еще не надет. И в таких портретах сквозит уже истинное величие героя, а не только профессиональное, сценическое. Других мы не знаем вовсе; не будь снимков Роста, они бы никогда не попали в поле нашего зрения. Тем более так, как их увидел, почувствовал и показал нам Юрий Рост. «Ведь я снимаю не человека самого по себе, а свое представление об этом человеке», — часто повторяет Юрий Михайлович. Оттого и в фотографиях неизвестных нам лиц мы видим свечение величия. Но чье это величие, ведь мы не знаем этого человека? Наверное, Человека вообще, человечности.

«Человек вообще» — сам Рост так ни за что не скажет: работать надо не во имя блага человечества, а для конкретного человека — так он говорит. Поэтому сам идет лишь от частного к частному, не обобщает, не делает выводов, и уж тем более не раздает оценок и не морализирует. Так он снимает, так же и пишет: от сюжета к сюжету, от истории к истории — максимально конкретно. И если самый общий и архетипичный жанр мы называем мифом, то о частных, до невероятности удивительных случаях повествует анекдот. Вместо обобщений — афоризмы, вместо рассуждений — притчи. Эти драгоценности лихо рассыпаны по его статьям и рассказам.

Афоризмы, анекдоты, байки — такое впору рассказывать за шумным праздничным столом. «Всех этих людей можно посадить за один стол, и они не будут друг другу мешать, никто из них не испытает неловкости, что рядом с ним незнакомый человек», — объяснил однажды выбор своих героев Юрий Михайлович. Застолье достоверных людей — вот счастье! Здесь можно, наконец, позволить себе быть раскованным, быть самим собой, не опасаться, не притворяться.

— Все эти люди так или иначе оставили след в его жизни, вне зависимости от того, селебритиз это или баба Уля и баба Дарья из архангельской деревни. Они все — кого он снимал и о ком писал — становились его друзьями, становились частью его жизни. У него есть совершенно замечательное качество — он умеет дружить. И он возвращается к своим друзьям в эти архангельские деревни, в подмосковные хляби… Я думаю, что именно поэтому и создается ощущение бесшовности на выставке, — рассказывает о Росте Елена Мисаланди. — Его мастерская — это удивительное пространство, где «градообразущий» предмет — огромный стол с лавками по обе стороны, за которым может усесться большущая компания. Да, это образ жизни. Застолье не чтобы выпить-закусить, а чтобы вести беседы, чтобы радоваться дружбе, которая длится десятилетиями.

Юрий Рост вежлив; пожалуй, даже старомодно галантен. Он вежлив со своими героями: рассказывая анекдоты о известных людях на своих выставках, печатая снимки в интимной обстановке, он ни в коем случае не фамильярничает, не сплетничает. «Было трудно выбирать портреты Андрей Битова для выставки, потому что у Роста около двухсот кадров с ним — они были очень хорошими друзьями. Среди тех снимков есть потрясающие пронзительные вещи. Но тут уже вступает в дело внутренний цензор, потому что когда человек так беззащитен перед камерой — это не всегда надо тащить на всеобщее обозрение. Битов беззащитен перед Ростом, но это не значит, что он готов быть таким же перед нами; там нет ничего компрометирующего, просто абсолютная открытость, почти бескожесть. и внутренний цензор говорит: нет, стоп», — вспоминает Елена Мисаланди. Юрий Рост добавляет: «Когда Битову исполнялось 75 лет, я сделал ему выставку — 75 его портретов. Это затея неблагодарная — столько одного человека снимать. Из них портретов 50 были очень хороших: драматических, разных».

Юрий Рост вежлив и со своими зрителями: на выставке нет оглушающих, резких снимков. Своих героев он искренне любит, восхищается ими — зритель легко это считывает. Даже когда Рост рассказывает о страшных событиях — например, о катастрофе в Верхней Сванетии (Грузия), по которой зимой 1987 года прошла смертоносная лавина — он не публикует страшных кадров. В его снимках есть человеческое страдание, но это — боль достойных людей. Ведь трагедия, как известно, — это изображение лучших из людей, на которых обрушились злосчастия жизни.

Друзья уходят. И чем дольше живешь — тем больше потерь. Юрий Рост за несколько недавних месяцев потерял троих близких друзей: в декабре прошлого года не стало Андрея Битова, в марте нынешнего — Марлена Хуциева, в апреле — Георгия Данелии. «Мой мир пустеет», — говорит Рост, но с их уходом, заметим, осиротела не только дружба Роста, а вся наша культура — и все мы, кто ею живет. Рассматривая лишь фотографии, этого настроения вы не углядите. Но все чаще тексты Юрия Роста заканчиваются в духе: «… „Эх, Юричка, главное, что я их [картины] написал. Буду жить — напишу еще„. Но не успел». Или: «Романа не случилось, а длинная история добрых необязательных отношений тянулась до самой смерти, к которой Катя Голубева шла всю свою короткую жизнь». Теперь эти люди целиком в нашей памяти, они и есть наша память, а «человек, утрачивая память, теряет и жизнь, и память — это работа, как любая другая, только оплачивается лучше и не облагается налогом», — беседует Юрий Рост со своим альтер-эго воздухоплавателем Винсентом Шереметом в строчках текста, открывающего выставку «Люди». В конце концов, заключает автор, эти фотографии — «просто свидетельство, что я еще жив».

Ну а раз жив — закатим пир!

Написано для журнала «Дирижабль»