Хтонь-гора 3

ЭТО ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ КНИГИ «ХТОНЬ-ГОРА», ПЕРВУЮ ЧАСТЬ МОЖНО НАЙТИ ЗДЕСЬ, ВТОРУЮ — ЗДЕСЬ, МОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ И ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ О КНИГЕ — ТУТ.

1/7-3

Зигзаг — древнейший уральский символ. Археологи его отслеживают как минимум с неолита. Строчки зигзагов есть на уральских писаных камнях, в пещерах и на древней уральской керамике, зигзаги-змеи прочитываются на Большом Идоле — всем этим изображениям тысячи лет. Сам по себе зигзаг простой, но из него многое состоит: он как скелет. Зигзаг — это граница, ей отделяют свое от чужого: освоенное, обжитое, домашнее от дикого, лесного. Зигзагом ползет змея по земле, зигзагом же плывет щука по дну омута. Они, самые нижние из живущих в нашем мире, чертят границу между средним и нижним миром — это предостережение, «щучьи зубы». Окружные оборонительные тропы вокруг поселения проложены углами-зигзагами, они ограждают.

Если зигзаг разложить, получаются углы. Угол или конус вершинкой вверх — это знак неба, мужское начало. А конус вниз — символ земли, женский знак. Размноженные и наложенные, они дают «елочку» — зигзагообразный узор из вложенных углов: взаимопроникновения неба и земли, священный брак, уральский Инь-Ян[i], символ вечного единения. И тот же угол вверх — это гора, а иногда и жилище, чум,[ii] то есть само поселение.

Можно сложить углы ромбом — это еще один глубинный символ. Он многозначен: одни трактуют его как символ души, другие — как женский символ, третьи — как зерно. Иногда его прочитывали и как символ земли — своей земли. Косую ромбическую сетку наносят часто: на керамику, посуду, одежду, инструменты, оружие — она защищает как сильный оберег. Причем не весь орнамент наносят сразу: инструмент должен показать себя в деле. Если есть удача на промысле с этим оружием, если хорош он в работе — тогда стоит украшать[iii].

Крест на Урале появился позже. Это небесный знак, символ упорядоченности, центра, середины. Рисующий крест размечает хаос, обозначает части света, вносит простейший порядок. Если зигзаг чертят змея и щука, которые связывают средний и нижний мир, то крест — это знак орла. Он летает выше всех, он ближе всех к небу, источнику порядка и гармонии. А еще крест — это благословение.

Сдвигая и комбинируя углы, зигзаги, ромбы и ромбовидные «соты», на Урале получают разные изображения. В орнаментах излюбленный образ — плывущая птица. Он сложился раньше многих, еще в третьем тысячелетии до нашей эры. Чередой уточек, гусей, лебедей украшали кувшины, охраняли и оберегали их содержимое, отграничивали его от внешнего мира. Их рисовали просто: зигзагом голова и шея, угловатое тельце. Но уже ни с чем не спутаешь. Плотной вереницей они смыкали строчку зигзагов и выставляли острые углы в сторону любых злых атак на вверенное им. Позже появились и другие образы: и уши зайца, и рога лося, и бахрома леса, а корень, основа у всех одна — угол, зигзаг, крест.

Так рисовали и героев. Со времен уральских прапредков, со времен рисунков каменного века в пещерах и Большого идола, героев на Урале делали угластыми, из зигзагов. У них прорисовывали абрис, столб-позвоночник и ребра – «елочкой». Иногда внутри тела добавляли красную точку — это сердце, душа. Голова тоже угластая: перекошенный ромб, заостренной вершинкой наверх — это символ мужества, силы и власти. Руки и ноги — зигзагом. Детали лица не прорабатывали, намечали скупо — это слишком временное, преходящее. Чтобы подчеркнуть богатырскую мощь, сочленения скелетных частей тела прорисовывались особо. Мальчикам с раннего детства желали в предстоящей жизни сильных суставов — чтобы локти и колени не подвели.

Плоть у великого героя как бы прозрачная, потому что помыслы героя чисты. Потому что он не проникнут мутью хаоса, в нем не поселилась гниль страха. Прямой и крепкий скелет героя воплощает особые способности, самую суть его служения[iv]. Поэтому позвоночник — самая сердцевина, та ось, которая несет и гармонизирует плоть, члены, душу и судьбу героя.

Так же изображали и зверей. Еще самые древние охотники отметили, что скелет — самая долговечная часть живого существа. Значит, первичный корень, концентрация существа. Эссенция жизни, ее сухой остаток. А ду́ши — гости. Они живут в теле — и тогда тело пребывает в наполненном, плотском состоянии. Души могут отлететь, путешествовать самостоятельно в других мирах. Тогда тело замирает, его плоть сгнивает, и оголяется скелет. Так все существо со временем редуцируется до своей сути, до кости. Но вот душа возвращается — по велению шамана ли, посланная небом, или по собственной прихоти. Тогда с оставшихся очищенных костей начинается возрождение — перерождение существа. И нарастает новая плоть. Потому когда лесные охотники-уральцы разделывают добытого зверя, лопатки не разламывают, кости не разрубают, у корней лиственницы их захоранивают. А если костям вредить, не возвращать их тайге, то в таком месте зверь водиться перестанет — ему не из чего возрождаться будет. Так и человек. Тем более, если герой.

2/7-3

Когда и как на Урале стали использовать металл? В дочеловеческий век Торум укрепил землю своим поясом с бляхами и пуговицами, и с тех самых пор уральские ископаемые богатства несметны. К тому же, они доступны: здесь всегда были медистые песчаники, руды выветривались, а самородная медь выходила на поверхность.

Металлургические работы уральцы начали еще в третьем тысячелетии до нашей эры[v]  Экспериментировали с самородной чистой медью. И оказались одними из первых на севере континента. До нас с тех времен свидетельств дошло немного: обломки плавильных тиглей, причем совсем маленьких. Эти литейные формы были открытыми, сначала заготовку отливали в них, а потом, видимо, отдельно проковывали. Сейчас сложно сказать, что именно тогда отливали: находят шилья, обломки небольших лезвий-ножичков, но их осталось очень мало. Судя по всему, тогда медные эксперименты занимали редких кудесников, а в целом уральское население к металлу было равнодушно.

Все резко изменилось на рубеже третьего и второго тысячелетий до нашей эры. В то время стремительно и бурно с Востока на Запад пронеслась волна странных кочевников — металлургов-воинов. Они продвигались быстро, небольшими группами, может быть, кланами. Шли по рекам на лодках, по степи на лошадях. Свой путь они начали c Алтая, потом по степи, по тайге, затем через Южный и Средний Урал, по Каме, Оке и Волге… Кем они были? Зачем шли? Неизвестно. Шли агрессивно и напористо, найдено немало следов стычек. Но не завоевывать шли, им было важно́ само продвижение. Их следы откопаны в Бессарабии, их прослеживают до Скандинавии. Там они и растворились. Сейчас это явление известно как Сейминско-Турбинский феномен[vi] — по названию могильников, в которых впервые обнаружили след воинственных металлургов: на реке Сейме близ Оки и в Турбинских могильниках на Каме и Гайве.

Оружие этих кочевников было из прочной бронзы. Они первыми освоили и довели до совершенства собственную технологию бронзового литья. Потому их копья были легкими и удобными в бою, а в производстве — быстрыми и экономичными. Удара длинным, узким, но очень прочным пером такого копья панически страшились заслышавшие о приближающихся чужаках народы. Ножи кочевников были не менее грозные — длинные двулезвийные клинки с продольным боковым ребром, с тяжелой цельнолитой рукоятью. Еще тяжелые топоры-кельты. Металл для своего арсенала неизвестные кочевники плавили самостоятельно, отливали тоже сами. Для поддержания отрядов боеспособными сырье требовалось постоянно. Поэтому рудоносный Урал на их пути стал важной вехой. А они — в истории Среднего Урала.[vii]

Удивительно, но на Урале к пришельцам отнеслись спокойно и даже с интересом: нет следов ни битв, ни сражений, ни вынужденных отступлений, миграций или бегства. Видимо, пришельцам устраивать боев тоже не хотелось, да и несподручно: все же для кочевников-скотоводов уральская тайга непривычное пространство. Селились рядом, соседствовали по-доброму. Алтайцев интересовала медь и руда, уральцы о ней прекрасно знали, но сами почти не использовали, оттого и не жадничали. Пришельцы принесли на Урал технологию плавки больших объемов руды, их тигли были кратно больше местных. Принесли они и секрет изготовления бронзы, и кажется, были вполне готовы делиться этим знанием. Археологи говорят, что это большая редкость: по всей территории распространения сейминско-турбинского феномена эпизодов сотрудничества металлургов-кочевников с местным населением очень мало. К западу от Урала их технология литья не прижилась нигде. Здесь же, где прежде металл в быту почти не применяли, новацию приняли легко и быстро развили дальше.

Уральские руды во многом походили на алтайские. Однако чтобы получить из меди бронзу, нужна лигатура. Кочевники для этого использовали олово, но его-то и не было на Урале. Поначалу они использовали то, что привозили с собой, с Алтая. Потом научились работать с местным мышьяком, а это уже была совместная работа. К тому моменту основная часть пришлого населения откочевала на Запад, однако кое-кто предпочел и остаться. В совместном труде в начале второго тысячелетия до нашей эры на Среднем Урале сложилась сильная металлургическая культура с полным самодостаточным циклом производства. Археологи ее называют коптяковской или коптяковско-сейминской.

Тогда на Урале производили, в основном, оружие: наконечники для копий, ножи-кинжалы, топоры. Но сами уральцы его почти никогда не использовали, не за чем было: регион мирный, крупных сражений, постоянных войн здесь никогда не было. На всех хватало места и терпения. Почти всю свою продукцию уральские мастера сбывали торговцам от более воинственных соседей — на юг, в степь, как правило. Меняли ее на скот, зерно, драгоценности. И с тех самых пор свою продукцию на Урале как смертоносную будто не воспринимают. Кровавых ассоциаций при взгляде на продукты своего труда здесь не возникает: уральское оружие поражает воинов очень далеко от места добычи руды, из которой его отливали. Оттого на Урале смертоносные орудия совсем не означают войну и бойню, это символы труда, рабочей доблести и самоотдачи, итог долгой и сложной производственной цепи. Кто и против кого их будет использовать — не наше уральское дело.[viii]

3/7-3

Орел летает выше всех. Он ближе всех к верхнему небу, ближе всех к Солнцу. На орле поднимается дневной шаман к Небесному Богу камлать и летит через семь слоев облаков. Орел-Первопредок учит уральских шаманов птичьему языку — если только те могут в его гнездо на вершину самой высокой лиственницы забраться.

Орел всегда стремится ввысь, и все ему мало. Оттого он как жар, как огонь — прожорливый, ненасытный. За длинную ночь и долгий день по семь лабазов с припасами, по семь дворов сожрать в прежние дни орел мог[ix]. Потому и мало орлов на Урале — им тесно, не прокормиться. Орла уральцы почитают с незапамятных времен, с тех пор как прародители кочевали на конях по безлесым степным равнинам. Над ними тогда и орел, и коршун, и сокол в небе завсегда парили. Орлам несли подношения уральские богатыри. Орлиными были перья, что направляли самые меткие их стрелы. Соседи обменивались орлиными перьями в знак мира, уважения и дружбы. А если кто-то отказывался, значит, будет война. «Ваш богатырь был обделен в игре за орлиные перья», — так говорили о проигравшем в битве.

Как и по водоплавающим птицам, по орлу уральцы тоже сверяют календарь. Так говорят[x]: после зимнего солнцестояния, после самой темной ночи день начинает пребывать постепенно — по одному орлиному шагу. По преданию, в это время орел летает свататься на небо к Солнцу-Матери. Правда, все знают, что ничего не получится у Орла — не суждено такому браку свершиться. И все же орел умеет пробудить солнце от спячки — значит, оно вернется к людям. Только надо быть осторожным: пусть света становится больше, но холода еще такие, что вся вода по всей уральской земле замерла от верхушек лиственниц, до самых глубоких омутов — это месяц ложного орла.

За ложным приходит ленивый орел. В это время уже случаются по-настоящему солнечные дни, тогда снежные шапки на крышах подтаивают и стекают сосульками. Но орел пока ленив: он то летает, а то нет, поэтому в один день тепло и солнечно, а в иной холодно и смурно. Хоть он и ленив, но ухитряется красть у зимы понемногу время для солнца, оттого день все прирастает и прирастает.

И вот за ложным и ленивым приходит настоящий орел — сильный и гордый. Он парит в са́мом небе, высоко как только может. Вся земля уже залита ярким светом, днем вода начинает оттаивать — то тут, то там слышна робкая капель. Всё готовится проснуться. Орлу больше не приходится красть время, он добился своего: он привел Солнце. Их торжество — весеннее равноденствие. После него Солнце уж больше не заснет, потому что ходит высоко-высоко в небе, на высоте свободного полета — на высоте орла.

За орлом к людям прилетает ворона — его помощница. Она вестница жизни. Вокруг уже все шумит и тает, и вороны весело каркают и галдят. Так на Урале в апреле празднуют Вороний день — его надо проводить шумно, с гомоном. Дети получают сладкие подарки: в прежние времена поутру родители развешивали их на деревьях, а ребятишки, проснувшись, выскакивали из домов, разыскивали угощения и с радостными криками их съедали. Раньше в этот день было принято менять стружки в люльках у новорожденных — теплые опилки высыпали горками у домов, и вороны прыгали в них погреть лапки. Еще чуть-чуть — и прилетят утки и гагары, тогда пульс уральской жизнь забьется в полную силу.

Но есть на Урале те, кто почитали орла по-особому. Орла, и коршуна, и сокола, и канюка. Это уральские мастера-металлурги, литейщики и кузнецы. Дневные хищные птицы летают выше всех: они птицы солнца, а значит, и небесного огня, самого жаркого. Он необходим в горне, чтобы свершилось таинство перехода камня в металл. Пока не было на Урале металлургии, главной птицей почитали перелетную, водоплавающую — уточку, гагару, гуся. А когда кочевники принесли секрет выплавки меди и бронзы, уральцы обратились за помощью к орлу и соколу.

Орлы не просто летают, а бросаются камнем из-под самого верхнего неба на землю. Не спустят ли они в этом стремительном броске небесный огонь на землю, чтобы мастера могли выплавить медь? О том их и просили. Только орел мог дотянуться до солнцеподобного жара. Стабильный приток воздуха, чтоб этот жар раздувать, тоже орлиное дело: оседлав потоки ветра, он мог парить весь день, и второй, и третий, лишь чуть меняя поворот крыла.

С тех пор этих птиц стали величать покровителями металлургов. В полете, гордо раскинув крылья, слегка отведя маховые перья назад — такими их отливают на Урале с самых давних времен из меди и бронзы. Эти фигурки помогают мастерам в их нелегкой работе, хранят и оберегают секрет перехода камня в металл. Бывали, говорят, и неудачные плавки: не разгорался горн, не подымался ветер. Тогда нездоровилось и фигурке-хранителю: кому отчаявшиеся мастера отрывали голову, кому в ярости крылья прокалывали и обламывали. И таких неудачливых покровителей находят археологи.

Шаманы рассказывают, что после смерти душа литейщика-металлурга отлетает не иначе как в виде хищной птицы — и мчится к самому солнцу, в южную землю. Но может и на Урале остаться: и лучшего хранителя и покровителя тем мастерам, что еще ходят по нашему среднему миру, нельзя и пожелать. Стремительный сапсан, благородный кречет, юркий сарыч — потому так много их парит над металлургическим Уралом.

4/7-3

Металлурги — горняки, литейщики, кузнецы — на Урале всегда ассоциировались с нижним миром. Тем, в котором они, рудознатцы, разыскивают и добывают чудесные зеленые и синие глыбы. Не то шаманы, не то кудесники, они вызывали трепет, их побаивались и сторонились. Они умеют поженить подземный камень с небесным огнем, и это слияние вводит в наш мир совсем новый материал — металл.

Говорят, раньше таинство обстояло так[xi]. Сначала готовили уголь. Ель и лиственницу нарубали ровными плашками длинной по полметра. Очищали от коры: если кору оставить, при перегонке она даст много дыма, и качество угля будет хуже. Очищенные чурки укладывали в углежогную яму или канаву, поджигали, накрывали дерном, чтобы не поступал кислород, и томили. Огонь для этого добывали лучковым способом: лучковой дрелью вращали трут, а зажимали его специальными дисками для добывания огня — небольшими каменными или глиняными кругляшами с углублением в середине. Такие часто находят археологи. Угложогные ямы тлели подолгу, до нескольких дней. Когда древесный уголь наконец остывал, его аккуратно вынимали — руками, не разбивая.

Затем толкли руду: брали, в основном, малахит и азурит. На скалах находили каменные ямки-чаши и в них гранитными пестами дробили рудную породу. Потом перемешивали каменную крошку с мелкими обожженными косточками и рассыпали смесь по глиняным плавильным тиглям. Кальцинированные кости работали флюсующей добавкой: при плавке они реагировали с примесями в руде и помогали металлу освободиться от пустой породы. Косточки тоже готовили заранее: для этого брали останки добытой дичи. Охотники, кстати, такое не одобряли, ведь считалось, что если скелет не вернуть тайге, зверь перестанет водиться. Но спорить с металлургами отваживались немногие.

Потом готовили плавильную печь — горн. Его нижняя часть — небольшая яма, диаметром метр-полтора и глубиной до полуметра. Перед плавкой ее вымазывали глиной, по бокам формировали воздуходувные отверстия-сопла. На дно ставили один или два тигля с размолотой рудой и обкладывали их древесным углем. После этого возводили верхнюю часть горна из камней и прутьев, обмазанных глиной. Получался готовый к плавке простейших горн-кокон с отверстием для разведения огня. Его использовали только один раз и после каждой плавки разбирали, а потом собирали заново. Со временем уральцы научились делать печи более сложной конструкции: открытые, двухкамерные, с каналом для стока жидкого металла. Такие могли работать непрерывно.

Если орел-покровитель сносил искру небесного огня, то уголь в горне разгорался до нужной температуры около 700 градусов, и таинство перехода камня в медный металл свершалось. После этого горну и металлу давали остыть. Расчищали остатки несгоревшего угля и разбивали тигель, чтобы вынуть медный слиток.

Слиток был небольшой: в простейших тигельных горнах можно было выплавить два-три, максимум пять килограммов металла. Сырцевая медь получалась губчатой, пористой, неполностью сплавленной и содержала много посторонних веществ. Ее разрубали на мелкие куски и очищали от шлака. Теперь металл уже можно было ковать, а можно было еще раз переплавить для очистки или добавить лигатуру, чтобы получилась бронза.

Но одной лишь искры даже небесного огня для таинства мало — необходим постоянный ток воздуха. Тогда жар в горне будет высокий и стабильный, и Камня-Пламени-Хозяйка возьмет растопленный горн под свою опеку. Меха для раздува древние уральцы не использовали, а полагались на естественный ветер. Чтобы его поймать, плавильные площадки устраивали на холме или горе — на плоской плите или продуваемом уступе. Дерево, уголь и руду приходилось нести с собой и поднимать наверх. А самые сильные ветры на Среднем Урале — западные, особенно те, что дуют весной и осенью. Потому первые уральские металлурги работали сессиями в межсезонье.

Мастера-металлурги начинали готовиться за несколько недель: нужно было очиститься от жизненного шлака, отрешиться от повседневного быта на поселении. В некоторых кланах за месяц-другой до ухода на работы даже запрещалось прикасаться к женщинам. Из поселения мастера выходили молча и серьезно, вел их старший мастер-металлург. Как и куда идут — говорить запрещалось: места плавок держали в строгом секрете. А если кто из посторонних случайно на них натыкался во время работы — тому было несдобровать: его скелет тут же пускали на кальцинированные косточки. На площадке глава клана совершал подношения духам верхнего и нижнего миров — и начиналась работа.

Древняя уральская металлургия активно развивалась с седьмого по третий века до нашей эры[xii]. Она концентрировалась вокруг двух так называемых гнезд: первое — к северу от озера Иткуль, второе — в верховьях Исети. Они проявились почти одновременно и обменивались технологиями, но археологи назвали эту металлоносную производственную культуру по имени первого — она известна как иткульский или зауральский металлургический очаг. В эти времена уральские металлурги работали уже не на одиночных затерянных в горах площадках на пару горнов. Теперь они строили целые комбинаты, объединявшие по десять и более площадок. Помимо углежогных участков и плавильных мощностей в таких комбинатах были богатые святилища покровителей, обустроенные жилища, многочисленные хозяйственные постройки — склады, навесы.

Вскоре гнезд стало больше — медеплавильные навыки распространились во все стороны Урала. На западе зародилось Полевское гнездо, к северу — Аятское, на востоке — Андреевское и Багарякское. Дольше всех просуществовало Исетское. Названия им дали, разумеется, уже в ХХ веке, через две с лишним тысячи лет после того, как навсегда погасли их горны.

Выходит, что уральцы познакомились с медью очень рано. В тонкостях продумали методы поиска рудных камней и приемы их плавки. От пришельцев с Алтая хорошо усвоили технологии получения бронзы и секреты литья. Не было никаких причин отказывать от красного металла. Однако в это время повсюду уже работали с железом. На Урале об этом хорошо знали от степных кочевников, которые по-прежнему приезжали пополнить свои арсеналы и все чаще требовали клинков из черного металла. В некоторых гнездах с железом работали: следы варки кричного железа обнаружены в верховьях Исети. Но работали совсем немного, будто только пробовали новый металл, температура плавления которого была в полтора-два раза выше привычной. В полную силу его так и не освоили: к третьему веку до нашей эры все гнезда Иткульского металлургического очага неожиданно и быстро потухли — будто уральские металлурги дружно решили перестать приходить на свои обустроенные сезонные площадки. Те так и остались стоять бесхозными: брошенные без дела тальковые формы для отливки, набросанные воздуходувные сопла, кругом разбитые тигли, тут и там затвердевшие брызги металла, и повсюду отвалы шлака.

5/7-3

Есть такая быличка[xiii]: ехала семья — муж, жена и маленький ребенок с ними. Захотели они развести костер, а огонь никак не загорается. Жена и так старается, и эдак — ни в какую: не берет огонь ни дрова, ни бересту. Тогда муж рассердился, схватил топор и начал им огонь рубить. И кричит:

— А я все равно в другом месте разведу костер!

Бросили они огонь, поехали в другое место, но и там не могут костер развести, огонь совсем не занимается. Легли спать так. На следующий день стали костер разводить — и опять никак. Потом ехали, ехали, долго ехали и попали снова на то место, где он огонь рубил. А там сидит женщина в красном платке и плачет. У нее по лицу кровь течет.

— Зачем ты меня так изрубил? — спрашивает. — Теперь ты больше нигде не разведешь огонь, пока не отдашь мне свою дочь.

А дочь у них совсем маленькая, еще без имени. Жена заплакала: не хочет отдавать, а муж, раз он изрубил огонь, должен был рассчитаться. Поставил он люльку с ребенком на костер, костер сразу и разгорелся. Взяла она к себе ребенка.

Жуткая история, конечно. Но в прежние времена огонь — средоточие быта, центр жилища, источник жизненного тепла. Огня-Дева, как говорят на Урале, уж ее почитали все и всюду. И ее изрубить? Неслыханно! Такую выходку если и можно искупить, то только самым дорогим, конечно.

С другой стороны, это им еще повезло: хорошо, что он, когда костровище рубанул, духов нижнего мира не впустил — от них, небось, вообще не отделались бы. К пятну от костра или очага стоит относиться с опаской, внимательно и осторожно: это, говорят, к Куль-Отыру прямой ход. Потому и лишних костровищ лучше не чинить, по возможности обходиться старыми. А у тех раз огонь не разгорался, видимо, не пошла от него дыра в нижний мир.

Ведь он пытался не просто изрубить, а железом! А Огня-Дева железа не любит, с металлом у нее сложные отношения. Рассказывают, бывало, полезет жена сдуру ножом в очаг — ну, мало ли, упало что, надо подцепить. По глупости, по забывчивости. Едва кольнет огонь — а уже извиняться, задабривать приходится. Платочек красный поднести, а то и шкурку лисью попросит — Огня-Дева красное любит. Да и вообще, девица капризная. А уж если в глаз ей этим железом ткнешь — насовсем уйдет. Потому ворошить угли железной кочергой — на Урале это верх сумасбродства!

Если разобидится Огня-Дева, тяжело придется. Огнем делятся неохотно: каждый разводит свой очаг, его и бережет. А уж если дадут соседям уголек — так только в самый черный день, да и то взаймы, чтобы вечером назад вернули. И возвращают, с поклонами и благодарностями. Хозяйка свой очаг не должна разбазаривать ни в коем случае.

Огонь — женская стихия. Тот, с топором который, зачем сам полез? Не его это дело с огнем разговаривать. Как ему шепот огня расслышать? Вот есть жена — она с очагом и должна беседу вести. Нежно: дрова приготовила, на мелкие щепки их разобрала и в очаг подала. Слушает огонь, взгляд его угадывает, игру его чует — так раньше делали. А если с огнем не справляется, если очаг развести не умеет — что это за жена такая? Женщина без огня — лягушка холодная.

Об этом есть сказочка[xiv]: жила зайчиха в избушке, жила она одна, днем пропадала где-то. Как-то раз приходит домой, а в избушке что-то маячит. Она испугалась, а дух в избушке и кричит:

— Я тебя зарублю!

Зайчиха плачет день и ночь, вдруг по лесу шуршит кто-то — это лиса бежит навстречу, спрашивает:

— Что плачешь, кто тебя обидел?

— У меня в избу кто-то пришел.

Пошли они вдвоем, а тот снова кричит:

— Я вас топором зарублю и ножом зарежу!

Ушли лиса и заяц в лес, плачут. Идет волк навстречу:

— Что плачете?

— У зайчихи в избе кто-то не пускает. Мы вдвоем пошли, тоже не пускает.

Пошли втроем в дом, опять их дух прогнал. Уже трое плачут. Слышат, кто-то лес ломает: выходит медведь. Рассказали ему, медведь с ними пошел. Дух только успел сказать, мол, топором зарублю, ножом… Как медведь дверь всю изломал.

А там сидит лягушка, у нее деревянный топор и деревянный нож. Вот чем она их и пугала. Так они ее съели.

Казалось бы, «Теремок» навыворот, причем здесь огонь? Зайчихой оборачивается Калтащ, покровительница земли[xv], а Огня-Дева — это ее сестра. И Солнца-Дева, кстати, тоже их сестра родная. Случалось, что Калтащ и сама могла огнем явиться. А лягушка — это без-огня-женщина, хозяйка с отрицательным знаком. Земли-Мать Калтащ все любят-почитают, она всех хранит, детей подает и тепло хранит: ведь где тепло, там обязательно женщина есть, хозяйка. А лягушка холодная между кочек на мертвом болоте одна живет.

Мужчинам на Урале тоже приходилось с огнем управляться, но только в особом деле — плавке меди, бронзы, а потом и железа. Это исключительно мужское дело: когда мужчины шли из поселения на металлургические работы, женщинам среди них быть нельзя. Но для производственного таинства не простой домашний огонь требуется, а долгий постоянный жар. Для него огонь должен быть с самого верхнего неба, от Солнца-Девы, так тогда говорили.

Как горняки-литейщики на плавке справлялись, — сейчас сказать сложно. Во все времена это были замкнутые и неразговорчивые люди — элита, закрытая каста. Не то мастера, не то колдуны. И все же на поселениях слыхали, что есть у металлургов покровительница[xvi] — Камня-Пламени-Хозяйка, кузнецы звали ее Бабушкой. Требовательная она: ей дорогие приношения нужны, простым красным платком не отделаешься. А принимала она подношения только от самого красивого, молодого, а то и вовсе девственного мастера. Вообще, все мастера чистыми быть должны: по месяцу до плавки женщин не знать, нижнего мира не касаться. Иначе не спустится с неба огонь, не разойдется жар: не соблазнится Бабушка.

6/7-3

Еще древние уральские металлурги почитали Солнцеголового — духа-прамастера, первопредка горщиков, литейщиков и кузнецов. Он — хранитель секретов производства, покровитель литейного очага и собиратель металлургических земель.[xvii] Первым делом он взял под опеку исетское, багарякское и аятское гнезда Зауральской медной провинции — и там ему преданно поклонялись. Но потом его влияние распространилось на всю металлоносную культуру Урала.

Он живет сразу в трех мирах. Только так, зная секреты всех уровней мироздания и объединяя их в высшем мастерстве, можно получить металл лучшего качества. Образ Солнцеголового воплощали только в металле — отливали из меди и бронзы. Его голова — в верхнем мире, его лицо сияет как солнце, поэтому от него исходят лучи. Он приобщен к небесному огню, так необходимому литейщикам, его знания — из самых высших сфер, дарованные Верхнего Неба Богом. Тело и руки Солнцеголового живут в среднем мире: он — мастер и свои знания воплощает в усердной работе. Изображение рук — редкость для прежних уральских идолов, но Солнцеголовому они необходимы. Обычно на руках изображают три пальца — знак, что он нечеловеческой природы, он — дух. Но обязательно подпоясан: он собран, значит, не эфемерный бесплотный призрак: как и в людях, в нем есть жизнь — настоящая, деятельная, бурлящая. Его пояс из пяти колец, пяти слоев, поскольку он покровитель мастеров-мужчин. Стои́т он на нижнем мире, он в нем укоренен: из нижнего мира родом камень, корень всей уральской металлургии. Потому в ногах Солнцеголового волк или змей — жители нор, проводники в подземный мир, спутники и советчики горщиков-рудознатцев.

Его главные помощники — птицы самого верхнего неба, которые парят там и, пикируя, сносят в горн жар солнечного огня — орел, сокол, коршун. Их фигурки иткульские и исетские металлурги тоже отливали из меди. Небольшие фигурки нашивали на одежду прославленные мастера и главы кланов, у каждого был свой покровитель. Большие — сопровождали Солнцеголового во время ритуальной плавки.

Под дождем и пронизывающим ветром мастера поднимались на площадку, где долго не были. Во главе старший, за ним опытные литейщики, но есть в их рядах и новички — и всем волнительно, даже страшно. Подготовив руду, старший облачался в шаманскую одежду[xviii], и начинали первую плавку[xix]. Он пел песню предков на древнем языке, которого никто уж не помнил, а остальные молчали. Ритуальный горн сооружали небольшим. Рядом размещали фигурку Солнцеголового, ставили на хвосты птиц-покровителей так, чтобы они стремились в небо. Ждали. Когда подходило время и горн остывал, разбивали тигель — с замиранием смотрели на слиток. Старший его осматривал и решал, удалась ли плавка. Если да, то слиток вместе с Солнцеголовым и птицами относили к святилищу. И начиналась работа. Но бывало, что первая плавка не удавалась. Тогда наказывали птиц-покровителей — за то, что не сумели добыть с неба огонь для горна. Затем выбирали Солнцеголовому новых медных помощников, и повторяли плавку.

Когда же через много дней мастера завершали все работы на площадке и собирались возвращаться на поселение, старший металлург оборачивал Солнцеголового в бересту и бережно укладывал его под камень до следующей сессии. Оставлял его на самой верхней точке горы, где располагались мастеровые площадки, или у подножья со скалистой стороны. К нему мастера подселяли птиц-помощников — и успешных, и провинившихся. И обязательно добавляли круглый солнечный знак: медные натертые зеркала, диски для добывания огня, фигурные бляхи. Их обычно покрывали крестовидным орнаментом — знаком орла, символом высоты, или рисовали на них расходящиеся лучи.

Солнцеголовый и сам мог оборачиваться птицей. Когда западный ветер унимался и его подопечные мастера разбредались по своим обыденным делам на поселения, он превращался в сокола и улетал на небо. Там он раскидывал крылья и парил, будто обнимал все рудные богатства земли. Такого Солнцеголового уральские металлурги изображали в виде фигурки-перевертыша. Если держать отливку птичьей головой вверх — можно увидеть хищную птицу ан фас, взмывающую на потоке теплого воздуха. А если перевернуть, то соколиный хвост становится лучистой головой, а прижатые к телу птичьи лапы — глазами, и получается знакомое лицо духа-мастера.

Производственные площадки Зауральского металлургического очага остыли в начале третьего века до нашей эры, а мастера с их тайной магией будто испарились. Археологи не нашли ни последствий сражений и насилия, ни следов миграции. Пропал и дух-покровитель, собиратель зауральских мастеровых земель. А медные фигурки так и остались лежать завернутыми в бересту, не дождавшиеся следующей плавки. Под камнями на скалах по берегам Исети и Миасса, на мысах у озер Иткуль и Багаряк. Теперь некому пригласить их к ритуальному горну, некому послать на небо за солнечным жаром.

Однако традиции уральского медного и бронзового литья не исчезли. Дольше всех эти технологии хранили на западном склоне Среднего Урала — по Вишере и Чусовой. Поначалу предуральские металлурги мастерством не блистали и все больше поглядывали не на исетских умельцев, а в сторону мастеров Верхней Волги и Нижней Камы — ананьинской культуры. Но исчез иткульский очаг, затем и ананьинская культура, а предуралье технологий не растеряло, сохранив приемы соседей и дополнив их секретами с юга, от скифов и сарматов. Несколько сотен лет ушло, чтобы объединить эти знания. И к шестому веку нашей эры предуральские мастера отточили мастерство медного литья. К тому времени пантеон их покровителей расширился, вобрав и южных, и западных, и восточных духов. Образы усложнились и переплелись в дивный узор. Сегодня такие отливки называют Пермским звериным стилем.

7/7-3

Уральцы всегда с разными народами соседствовали, дружили. Как-то раз, давно дело было, пошли двое, уралец с западным соседом, вместе на пушного зверя в лес. Промышляли они несколько дней, далеко друг от друга не отходили, все было как обычно. Но одним утром они выходят со своей охотничьей стоянки и видят, как с неба перед ними падают две бумаги. Летят и золотым цветом отливают. Уралец взглянул на это и говорит:

— Видно, это нам от Верхнего Неба Бога подарок. И раз двое нас, потому и две бумаги. Выбирай себе ту, что больше нравится, а вторую я возьму.

Так и сделали. Сосед взял свою бумагу, посмотрел на нее: там письмена какие-то, черточки, значки. Повертел в руках и за пазуху сунул. Уралец же по-другому рассудил: зачем на промысел дорогой подарок брать? Вот закончат они день в лесу, все равно мимо этого места назад пойдут — тогда он ее и заберет. А рядом как раз пень был — уралец в него бумагу между щепок и сунул. И двинулись на промысел. Прошел день, темнеть стало, закончили они свои охотничьи дела и идут назад к стоянке тем же путем. Глядь — нет на том пне бумаги! А вокруг следы копыт. Видимо, это лось там днем проходил и утащил бумагу, которую Верхнего Неба Бог послал.

Письмена на тех бумагах — это грамота была. Один охотник свою бумагу унес к себе на поселение — и с тех пор у западных и южных соседей уральцев стала своя грамота. А у уральцев своей грамоты так никогда и не появилось — потому что ее лось съел[xx]. Есть, конечно, грамотные уральцы, но они на чужом языке учатся.

Коренные уральцы жили без письменности несколько тысяч лет. Последние сотни из них — в окружении чужой грамоты. И если соседские культуры можно назвать культурой слова, то у уральцев — культура вещи.[xxi] К вещам здесь всегда относились с почтением. Как с каменного века повелось, почти все для хозяйства каждый делает сам или получает в подарок. Если инструмент служит добром, приносил удачу на промысле, удобен при работе — его благодарят, покрывают орнаментом. Такие вещи сопровождают человека всю жизнь, выучивают форму его рук, впитываают рисунок его движений. Умирает владелец — с ним хоронят его верные вещи. От него душа сама отлетает, а душам его вещей нужно помочь выпростаться из грубой материи. Поэтому одежду умершего протыкают, его инструмент надламывают, чтобы души этих предметов освободились и тоже могли отлететь. Тогда они воссоединятся в другом мире со своим хозяином, вселившим их в свои вещи при жизни, да и души человека не будут привязаны к миру живых через ставшие их продолжением инструменты.

Когда на Урале освоили медь, уральские кузнецы в своем поселении не торговали: для каждого нуждающегося изготавливали персональный требуемый инструмент и дарили будущему владельцу. Торговали с кочевниками: на медь и бронзу выменивали скот и пшеницу, драгоценные металлы. Первое съедали сами, второе — отдавали духам, относили на святилища. Чужих вещей себе не брали. Потому и воровства на Урале почти не было: вещь — продолжение своего владельца, в ней живет его душа, а краденая вещь незаконному владельцу будет только вредить. Если кто и отваживается на такое, то считаетс, что это самый страшный проступок.

Поэтому вещи здесь сохраняются лучше, чем слова. Они и значат больше. Одежда, инструмент, бытовая утварь, идолы и обереги отражают уральский мир глубже, чем любые рассказы и рассуждения о нем. Мышление коренных уральцев конкретно, здесь не понимают обобщений. Здесь никогда не говорят про какое-нибудь дерево, а сразу указывают на нужное. Здесь не бывает просто птицы, но только конкретного вида: кряква, шилохвость, канюк, неясыть. Потому узнать Урал из книг и разговоров невозможно, с ним нужно соприкасаться. Самому вырезать маску из бересты, нарубить лиственницу, спуститься в шахту-подземелье, ощутить небесный жар жидкого металла. Исходить своими ногами зигзаги троп вокруг поселения, взойти на гору, укрыться от холодного ливня в пещере. Расставить ловушки на пушного зверя зимой. И, переждав долгие холода, встретить уток в мае.

Рассказывают на Урале и легенды, и истории, конечно. Их рассказывали и пересказывали сотни лет, а уж сколько раз — столько нет и звезд на небе. Но и легенды тоже были по-своему конкретными: они оживали только в «здесь и сейчас», когда есть именно эти слушатели и именно этот сказитель. Его задача — сделать так, чтобы окружающие смогли прожить и прочувствовать все то, что несет в себе история. Если удавалось, то легенда поселялась в тех, кто слушал, и они уже сами жили ею. Мастерство сказителя сродни шаманскому: он пел сказочную песню и будто растворялся в ней, становясь одновременно всеми героями своей истории. А песни те в прежние времена были длинные, иногда на целую ночь, и под утро сказитель падал без сил.

Когда пришли грамотные, стали услышанное записывать, фиксировать. А потом цитировать — размеренно и аккуратно, тщательно соблюдая дословность. Только разве так легенду ухватишь? Поселишь ее в ком? Ведь раньше молодой ученик, перед тем как стать самостоятельным сказителем, долго слушал и запоминал речь учителя, будь то его отец или дальний родственник на поселении. Потом начинал рассказывать сам. Поначалу тем, кто эти сюжеты уже слышал по многу раз. И только когда его рассказ заставлял их вновь прожить легенду, самим пройти все ее повороты и пороги, поверить, — тогда ученик становился взрослым.

Вот только давно уже нет таких. Но остались уральские вещи. Мы учимся их читать и складываем про них легенды на свой лад. И однажды уральские люди снова будут жить своими легендами.

 

ЭТО ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ КНИГИ «ПЕСЕННАЯ ЗЕМЛЯ», ПЕРВУЮ ЧАСТЬ МОЖНО НАЙТИ ЗДЕСЬ, ВТОРУЮ — ЗДЕСЬ, МОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ И ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ О КНИГЕ — ТУТ.

 

[i]     Трактовка из: Ковалева В.Т. Скрытые символы древнего знания // Уральский исторический вестник. 1997. Вып. 4. С. 67.

[ii]    Этот и другие образы даю по: Викторова В.Д., Чаиркина М.Н., Широков В.Н. Гора и водоплавающая птица в мировидении древнего уральского населения // Уральский исторический вестник. 1997. Вып. 4. С. 40—64.

[iii]    Это предположение было высказано В.Н. Чернецовым в середине прошлого века. С тех пор мысль многократно упоминалась в этнографических работах.

[iv]    Трактовка по мотивам: Дэвлет Е.Г. «Прозрачная» плоть: к интерпретации антропоморфных изображений на Шигирском идоле // Уральский исторический вестник. 2018. Вып. 1. С. 26.

[v]    Данные о «досейминском» периоде из исследований С.Ф. Кокшарова. Привожу по: Викторова В.Д. Новации и традиции в культурах древнего населения верховьев реки Исети (эпоха раннего металла) // Вестник Уральского отделения РАН. 2008. Вып. 1. С. 32—33.

[vi]    О сейминско-турбинском феномене см., напр., Черных Е. Н., Кузьминых С. В. Древняя металлургия Северной Евразии (сейминско-турбинский феномен). М.: Наука, 1989.

[vii]   Далее по:

            Корочкова О.Н., Спиридонов И.А. О Судьбах инноваций в культурах присваивающего мира Урала и Западной Сибири // Уральский исторический вестник. 2015. Вып. 3. С. 96—107.

            Корочкова О.Н., Спиридонов И.А. Степные знаки в металле святилища Шайтанское озеро II // Уральский исторический вестник. 2016. Вып. 4. С. 68—76.

[viii]   Оговорюсь, что этим заявлением ни в коем случае не намерен умалить роли Урала в период советской индустриализации и уж тем более во время Великой отечественной войны, и проч.

[ix]    Из: ЛУКИНА (90, 240—244).

[x]    Про орлиные месяцы пишу по: ГОЛОВНЕВ (329—379).

[xi]    Реконструкция моя по мотивам:

            Лукас А. Материалы и ремесленные производства древнего Египта. Перевод с английского. М. Издательство иностранной литературы. 1958. С. 332—341.

            Викторова В.Д. Новации и традиции в культурах древнего населения верховьев реки Исети (эпоха раннего железа) // Вестник Уральского отделения РАН. 2008. Вып. 2. С. 79—93.

[xii]    Об иткульском металлургическом очаге пишу по: Викторова В.Д. Новации и традиции в культурах древнего населения верховьев реки Исети (эпоха раннего железа) // Вестник Уральского отделения РАН. 2008. Вып. 2. С. 79—93.

[xiii]        ЛУКИНА (54, 180) с небольшими изменениями.

[xiv]   ЛУКИНА (96, 252) с небольшими изменениями.

[xv]    Трактовка моя.

[xvi]   Об огненной покровительнице древних металлургов и обрядах поклонения ей на Урале существуют разные версий. В частности укажу на: ГОЛОВНЕВ (520), где упоминается дух-матерь кузнецов, которую называют Похта, от пох — камень (потому у меня Камня-Пламени-Хозяйка). Однако полноценного фольклорного и этнографического материала об этом нет. Во многом потому, что навыки работы с металлом местное население утратило задолго до начала научных исследований коренных народов Урала.

[xvii]   Трактовка символа из: Викторова В.Д. Новации и традиции в культурах древнего населения верховьев реки Исети (эпоха раннего железа) // Вестник Уральского отделения РАН. 2008. Вып. 2. С. 87.

[xviii]  Связь металлургии и шаманства в древние времена — часто встречающаяся версия. Сошлюсь на: Викторова В.Д. Образы предков в представлении древних людей (эпоха раннего металла) // Вестник Уральского отделения РАН. 2012. Вып. 4. С. 104—107.

[xix]   Реконструкция ритуала первой плавки вымышлена мной.

[xx]    Моя формулировка по мотивам: ЛУКИНА (53, 179—180).

[xxi]   Противопоставление тюрков как культуры слова и угров как культуры вещи из: САГАЛАЕВ (11).

 

Создано в рамках фестиваля современного искусства «БАЖОВ-Фест» по заказу Уральского филиала Государственного музейно-выставочного центра «РОСИЗО» (Екатеринбург, 2018 г.)