ЭТО ПЕРВАЯ ЧАСТЬ КНИГИ «ХТОНЬ-ГОРА», ВТОРУЮ ЧАСТЬ МОЖНО НАЙТИ ЗДЕСЬ, ТРЕТЬЮ — ЗДЕСЬ, МОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ И ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ О КНИГЕ — ТУТ.

1/7-1

Здесь холодно. И всегда было. Все же северная сторона, тайга. Говорят, предки уральцев пришли сюда с юга, из степей и пустынь. До этого они долго странствовали по безлесым просторам — есть такие версии[i]. Говорят, что у них были белые и золотые кони, и даже с крыльями. Легендарные времена: что ни имя — все герои. Но по-настоящему те времена никто не помнит. Кто были те люди, что их заставило откочевать на север, почему они остались, осели и сделались лесным народом — неизвестно.

Более-менее помнят, как жили здесь, на Урале. И этому уж не одна тысяча лет. Все это время уральцы глядят в сторону южного края земли, откуда пришли легендарные предки. Как протянулся Уральский хребет с севера на юг, так и люди здесь живут. В одной стороне — благодатная земля богов и героев, в другой — злой северный ветер. Были на Урале и те, кто говорил, что молиться надо на восток, откуда восходит солнце. Но в тайге хорошо знают, как солнце бывает холодным, далеким и равнодушным. Уральцы всегда ждут тепла — а оно приходит с юга.

В южную сторону каждую осень летают птицы: гуси, гагары, утки, лебеди и даже маленький кулик. Они не могут остаться здесь, в северном лесном крае, где вся вода зимой замирает. А люди научились. Каждую осень люди провожают птиц, желают им доброго пути, просят вернуться поскорее. И плачут, хотя проводы птиц и называется праздником. Хотели бы они улететь вместе с птицами? Молчат, не говорят. А птицы? Их слез никто не видел, но их крики в полете так тоскливы, что сразу ясно, как им тяжко расставаться с родной землей.

На Урале холодно: хочешь дождаться прихода южного тепла — надо тепло одеваться. Здесь человек без одежды и не человек даже: безликий, беззащитный, будто незавершенный. Вот такая легенда[ii]: были, мол, в древние времена богатыри, которые не носили ни одежды, ни обуви, им не были страшны даже самые трескучие морозы. Жили они среди обычных людей, а ходили голыми, даже на охоту. Но как только они заговаривали с народом, никто не мог понять, что же они хотели сказать. Богатыри тогда злились, начинали кричать, затем рычать — народ пугался. И вот кожа богатырей задубела и стала шершавая, на теле выросла шерсть — и они убежали в лес. С тех пор там и живут, шерститстые, и не могут вынести даже вида ни ленточки, ни лоскутка ткани. Одежда — вот что в уральских краях отличает человека от лесных обитателей.

А как день удлинится и вороны поднимут гомон — значит, скоро полетят с юга гагары, а на их крыльях весеннее тепло. За ними утки — из южной земли они принесут души для новорожденных детей. На Урале говорят, что до зубов — это еще и не люди даже, а лишь оболочка, пустующее вместилище. Душа в нем поселяется по весне — одна из тех, что птицы приносят с южной стороны земли. Вот тогда младенцу и дают имя.

Птицы и на север летают: и гагары, и утки, и гуси — туда они относят души покойников. Чтобы отлетевшие не толпились, не плутали в тайге, не маялись и не томили живых. Да и если их не унести, то откуда потом в южной стране возьмутся души для уральских детей?

Уральцы и сами туда ходили — на север. Где еще холоднее, чем здесь, где уже нет леса — ничего нет, только снег до горизонта. Тундра. Они рассказывали, что та земля даже не плоская, а будто выгнутая, как чья-то большая спина, она неустойчивая, все время вертится и движется, и все на ней ходуном ходит. Потому люди, которые живут там, вечно переезжают с место на место.

Когда уральцы от тех кочевников домой вернулись, так рассказывали[iii]:

— Не место нам в тех местах: как выезжаешь из леса в открытую тундру — тебя обдает северным ветром, и сам весь будто скукоживаешься. Не можем мы лететь по белому простору будто те кочевники: они несутся расправив плечи, они поют песню. Они умеют в пути следить за собой с неба, смотреть на себя сверху, ориентироваться по звездам: тогда они видят всю выгнутую спину своей земли и себя на ней. А мы же привыкли смотреть прямо, перед собой и вперед. Но как нам быть в тундре, если там нет ни лиственницы, ни кедра, чтобы знать, куда мы держим путь? В таких местах заплутаешь, пропадешь. Зато мы чувствуем себя привольно в лесу, а вот кочевникам в нем нет места: он их сковывает, они сквозь него не видят.

Уральцы и на юг ходили. Снова кончался лес и распахивались плоские просторы — но уже не тундровые, а степные. Там тоже кочевали люди. У них было много лошадей — совсем как в легендах о пришедших с юга предках, только не были степные лошади белыми или золотыми. А южные кочевники, когда ехали по своим землям, такой шум поднимали, такую пыль, что весь зверь в страхе разбегался. Уральцы посмотрели на это и не стали со степняками долгих разговоров вести, назад повернули.

— Все-таки мы люди со своей землей, пусть и северной, со своей водой — нам дома жить надо, — говорили они.

А вернувшись в тайгу, рассудили, что на южную сторону, в страну птиц, предков и героев путь лежит не через степи, а иначе. Припомнили, что попадают туда через скалу с расщелиной, через гору с дырой. Что за расщелиной — пещера, а в той пещере — старуха, и если захочет, она покажет тебе выход из горы на южную сторону земли. И что там тебя тоже встретит старуха — Старуха-Южной-Земли, та, от которой все пошли. Стало быть, прародительница.

Вот только где та гора и та пещера, люди уже забыли, и сколько ни стараются — найти не могут. Если кто и нашел — так, наверное, не вернулся. Зачем ему теперь? А гагары гуси и утки возвращаются. И каждый год снова улетают. Может, их ведет кто? Многие видели: летит впереди Золотой Гусь, дорогу показывает, и все птицы за ним. Уж он путь в южную землю хорошо знает.

2/7-1

Все начинается с горы. И к горе возвращается: иногда на гору, а иногда и внутрь. Гора — центр мира: она дает рождение, с нее начинается упорядочение хаоса во вселенной.

Урал — не горная культура, но без гор Урал немыслим. Уральцы не живут в горах, не торят себе дорог среди неприступных скал. Среда уральца — лес, тайга, но это обыденность, повседневность, ближайший домашний мир. А гора в нем — доминанта, средоточие.[iv] На горе не живут — к горе обращаются. Там запускают круг обновления мира, напоминают себе, что все мы — его естественная и необходимая часть. Там дышат небом. А потом возвращаются в жизнь.

Гора небесной природы, она родом из верхнего мира. Уральцы об этом издавна твердили: археологи говорят, что уже семь тысяч лет.[v] Через гору течет небесный порядок на бесформенную землю. Вершина горы — считай, уже само небо. И чем острее пик, тем ближе гора к небу. Но там совсем не рай: наверху холодно, дует сильный ветер. Там ярко, ясно и четко, но сухо и твердо. Там все правильно и дисциплинированно, но стерильно и пусто. Небо не умеет рождать: голые правила не исторгнут бурлящую энергию, копошащийся жизненный поток.

На вершину горы редко поднимаются женщины, это мужское место. К холодному небу тяготеет мужчина: его судьба — стремиться вверх. Его символ — стрела. Стрела, продолжение руки, доносит стреляющего в самые дали, на самые высоты. Раньше небесным верхним духам на Урале ставили простейшие памятники — конические валуны или столбы с заточенной-заостренной вершинкой. А героев рисовали с треугольными и ромбическими головами: острая макушка — знак принадлежности к небу.

Пещера в горе — лаз, дыра, щель. Там укромно: темно и влажно — вот где женское место. Мужчина к небу лишь стремится, а женщина с нижним миром крепко связана по своей сути, с самого начала, с рождения. Ее задача — впускать в наш средний мир жизнь. А впустив — беречь и укрывать от неуемного давления небесных правил. Называть предков на Урале либо начинали со Старухи-хранительницы пещеры, либо ею — пра-матерью, земли-лоном — рассказ заканчивали.

Пещера непроста, в ней всё не то, чем кажется. Хочешь отдышаться — и пещерная хозяйка разведет огонь и обогреет. Но засмотришься на пляшущие блики по стенам — потеряешь счет времени, забудешь, куда шел. Рассказывают[vi], что иные хозяйки и сами зазывают: они оборачиваются рыжеволосыми девушками, расхаживают по лесу голыми, соблазняют охотников большими грудями. Сулят вечную удачу на промысле. Вот только на поселения от них потом не возвращаются. Другие говорят, что все наоборот: немало было счастливчиков, кто влюбил в себя хранительницу, — с тех пор они и вправду становились успешнее в охоте. А третьи уверяют, что иные и вовсе уводили с собой лесных жен на поселение, только те недолго могли продержаться среди людей — не выдерживали насмешек над чудны́ми огненными волосами и сбегали обратно.

Через пещеру можно прямиком в нижний мир попасть. Путь найдется без труда, его подскажут ящерки, намного сложнее найти дорогу обратно. Через ту же пещеру есть выход наверх — на самое небо. А на небо попасть гораздо труднее, чем под землю. Только уральские птицы так каждый год на южную сторону летают, а люди не могут. Но если уговорить хозяйку, то проведет в верхний мир. Очутишься тогда на самом небе, а пещерная старуха обернется Солнцем-Девой, небесным огнем. И такой сильный жар кругом, что Старик-Месяц не может вытерпеть — и прячется.

Пещера, гора, солнце в небе — единая ось мироздания, вертикаль миропорядка, которая охватывает все три мира: нижний, средний и верхний. И это же — вечный круговорот жизни, взаимопроникающее движение мужского и женского начал. Чтобы мир не рухнул, чтобы движение жизни не иссякло, круговорот надо регулярно перезапускать. Один из древних ритуалов примерно таков[vii]: когда приходит время, мужчины собираются, готовятся и очищаются — не касаются своих женщин. Садятся в лодку, плывут вниз по реке до большой горы со скалой, в которой пещера. Доплыв, сходят и начинают что есть сил пускать стрелы в ту пещеру. Или так: перед тем как стрелять, они молча поднимаются на гору, чтобы окончательно отрешиться от нижнего мира и приобщится к верхнему. Там на верху, в священной чистоте, они делают несколько вдохов — и, спустившись оттуда, стреляют в пещеру. Но чтобы началась новая жизнь, старая должна угаснуть — нужно соблюсти баланс. Значит, нужна жертва.

3/7-1

На Южном Урале есть несколько пещер с рисунками Каменного века — это единственные в России пещеры с наскальной палеолитической живописью, которые сохранились до наших дней. Две — Капова и Игнатьевская — самые живописные из них: они просторные, с несколькими гротами. Рисунков в них сотни. Ученые работают над ними с 18 века[viii], а народу эти пещеры известны очень давно. А может, про них никогда и не забывали с самых древних пор.

Название Капова — может, от «капели» (сыро в пещерах, по стенам течет), но, скорее всего, от «капище». Из всех уральских пещер и писаниц рисунки в ней самые древние: по разным версиям, им от 16 до 19,5 тысяч лет. Про эти рисунки иные надменно пишут: «типичный верхний палеолит». Только не стоить думать, что раз «типичный», то ничего особенного. Совсем наоборот: это и поражает, потому что отсчитывают типичность от рисунков в пещерах юга нынешней Франции и севера Испании. Ориньякская археологическая культура, граветтская, эпиграветтская, солютрейская… Но оттуда до Южного Урала по прямой 4,5 тысячи километров. Откуда сходство? Никто объяснить не может. Зато стали говорить, мол, имеем дело с «транскультурным общецивилизационным религиозно-мифологическим феноменом ледникового века».

Писать у художников верхнего палеолита было принято окружающую фауну: лошадей, шерстистых носорогов, бизонов. И мамонтов, разумеется, — этих больше всего. Изображали зверей реалистично: брюхо — бывает поджарое, бывает и тучное, вот рог и ухо, голова наклонена в понятном движении, у одного нога согнута в колене — неторопливый шаг, а у другого выпрямленная в стремительном скачке. Примечательно, что все звери нарисованы в профиль и смотрят в одну сторону — на юг. Кроме одного: маленький мамонт внизу одной из стен уверенно топает против всеобщего движения, археологи прозвали его диссидентом. А совсем недавно в Каповой расчистили изображение верблюда, самого настоящего: два горба, узнаваемая морда и лапы с мягкими копытами — не спутаешь. Но ведь не водились на Южном Урале верблюды 16 тысяч лет назад, и преданий-то про них никаких не сохранилось.

Зато много легенд про мамонтов, но не тех, что по земле ходили, а про подземных и даже подводных. Рассказывали, что однажды мамонта призвал нижний мир — с тех пор мамонт обернулся земляным оленем. Бывает, что если лось до глубокой старости доживает, то он тоже может в мамонта обернуться и под землю уйти. Такого мамонта лучше не тревожить, хотя случалось: раньше то тут, то там в земле находили рога мамонта — огромные, твердые. Обычный зверь, когда умирает и в землю падает, гниёт, а у мамонта кости как каменные, он такими рогами и зубами под землей себе дорогу прокладывает.

Бывает, что мамонт и в глубоких омутах поселяется. Один человек рассказывал[ix], что жил он однажды около глубокого, но маленького озера, а недалеко от него было большое озеро. И из маленького озера в большое пролез мамонт и сделал канаву шириной с комнату. Всю землю меж ними он своими рогами сдвинул в озеро, и там образовался остров. Как на той земле сосенки росли — так и растут на острове теперь. Другие говорили, что мамонт в озере в огромную щуку превращается, иногда и с рогами. Когда эта щука плывет, за ней след остается — зигзаг черный, как по самому дну его прочерчивает, даже сверху видно. Такой зигзаг — граница с нижним миром.

Игнатьевская — самая большая из тех пещер и одна из самых крупных карстовых пещер на Урале. У нее несколько этажей, в ней много залов. В дальних — те самые древние рисунки: мамонты, бизоны, лошади. Они немного младше, чем в Каповой — им по 14—15 тысяч лет. Кто в Игнатьевской оказывается, все сразу говорят: энергетика в пещере не здешняя, потусторонняя. Потому люди ходят в эту пещеру не одну сотню, а то и тысячу лет.

Она названа в честь некоего Игната — загадочного старца, который долго жил в пещере в середине позапрошлого века[x]. Кто такой — никто не допытывался. Уже после его смерти — а похоронили его в той же пещере — одни говорили, что простой беглый каторжник. Другие украшали: не простой беглый каторжник, а талантливый молодой художник, который влюбился в крепостную, выкупить ее не сумел, по пути убил кого-то (из-за любви, понятное дело) и потом остаток жизни скрывался. А третьи угадывали в отшельнике не то великого князя Константина Павловича, чудом спасшегося от холеры в 1831 году, не то его брата — самого́ императора Александра Павловича, неумершего от сомнительной простуды в 1825-м. Но кем бы он ни был, а пещеру выбрал не случайно: в известковом натеке одного из дальних залов Игнат разглядел нерукотворный образ Богородицы с младенцем. Поначалу один ей молился, а потом и люди с окрестных сел и деревень потянулись — несли свечи, образки. До сих пор ходят и носят.

Есть в той пещере еще один женский образ, правда, рукотворный: пятнадцатитысячелетний рисунок на потолке Дальнего зала. Подобных в палеолитической живописи нет: в то время людей вообще не принято рисовать было. А в Игнатьевской пещере на потолке — женщина: она нарисована красным, у нее узнается грудь, которая будто разлетается в движении, ноги присогнуты в коленях, а между ногами начинается череда красных точек. Линия точек ведет через потолок к неизвестному зверю — приземистому единорогу. Все это очень странно, особенно учитывая реалистический канон художников палеолита. Верблюды в Каповой — еще допустимо, но единороги на Урале — это уже чересчур. А она — прародительница? Возможно. Молились ли ей? Тоже может быть: археологи говорят, что Игнатьевская пещера точно не была обычной стоянкой — это могло быть святилище, а, может, место инициации молодежи. Но так или иначе, а эта прародительница нам еще встретится.

4/7-1

В тайге все делается из дерева. Дерево, как и гора, — это вселенская ось, мост, обеспечивающий связность миров. Он же и граница, не позволяющая мирам хаотично смешиваться. Эпоха Мирового Дерева на Урале началась, когда первопредки пришли в тайгу из степей.[xi] Ведь кочевник силу дерева не поймет, никогда не прочувствует так глубоко, как житель тайги.

Дерево стоит на корнях. Корни проникают глубоко в землю, достигают нижнего мира. Корневая система деревьев огромна, но с первого взгляда не видна. Эти корни как змеи, они вьются зигзагом. Да и обычные змеи водятся в корнях больших деревьев. Они — и корни, и змеи — посредники между этажами мироздания — нашим и нижним. В корнях Мирового Дерева живет старик-первопредок, старый премудрый змей, хранитель древесного основания. Он — точка отсчета циркуляции жизненного ритма, залог прорастания свежей жизни из праха ушедших.

Корни собираются в ствол, в стволе — дупло. Это — лаз, щель, отверстие. Как сквозь горную расщелину, через дупло можно выйти и наверх к небу, и вниз — в темное царство. А можно остаться в само́м дереве, поселиться в нем. Так укрываются от преследований. Так хоронят умерших детей. Так в дереве поселяются духи. А когда их становится слишком много в лесу, небо собирает грозу и начинает метать в тайгу молнии, целясь в те стволы, где засели порождения чуждого мира.

Крона упирается в самое небо, на ней вьют гнезда боги. Там — выход в верхний мир, оттуда все-все видать.

Высоко тянется лиственница. На ее макушку опускаются божественные птицы, на ней сидит шаманская птица кукушка, обозревает весь уральский мир и хранит людей от злых духов. Рассказывают, и человек может взобраться по стволу в богово гнездо, а что дальше — это уж не ему решать. Кто сорвется — оземь насмерть, кто наверху пропадет — птенцы пожрут. А если герой — вернется перерожденным.

Всем хороша лиственница — крепкая, высокая, сильная. Но уж простецки прямая, слишком ровная, без затей. Прямота хороша для вещей, созданных человеком, а в природе она выглядит безжизненно. Нет мудрости в дереве с одним ровным как стрела стволом. Говорят, что поначалу небо сделало человека из лиственницы — до чего сподручный и податливый материал! Ан не задалось: вышел лишь глупый менкв, заорал на своего создателя и сбежал жить в глухой лес.

Кривое дерево — вот необходимое нарушение холодного небесного порядка, чтобы стать истинной жизнью в нашем среднем мире. Лишь под ним обретают священное знание и мудрость.

Береза ветвится. Хоть она и невысокая — а ближе всех к Верхнему миру. Береза теплая и южная, белая и чистая. Из нее делают обереги: берестяным флажком отмахиваются от болезней, в берестяной ларец дорогое прячут. На березовую жердь шаман нанизывает подношения. На ней, говорили в древности, отдыхают и луна, и солнце небесное.

Мать-береза — последняя защитница народа, последняя заступница. Любовь и доверие к ней у уральских людей всегда были безграничны. Детские люльки и колыбельки — маленькие гнездышки — делают только из березы. Иные говорят, что береза и сама дать жизнь может. Что своим соком она, хранительница, выкармливает-выхаживает брошенных и потерявшихся в лесу человеческих детей. Рождение и исцеление — ее заботы.

Если нужно, то и мир береза исцелит. Раз в две тысячи лет, когда на земле накапливается слишком много злых духов, из-под священной семиствольной березы начинается всемирный потоп. Его выпускает Хозяин Священного Дерева: он поднимает семь стволов, и из семи-по-семь корней хлещут на землю струи чистой ледяной воды. Она моет уральскую землю от накопившихся болезней, уносит прочь раздоры. И когда вода спадает, жизненный круг начинается заново.

По другую сторону от березы — кедр. Он стоит ближе всех к нижнему миру, он высится на границе среднего мира. Он черный и тяжелый, стена. Как для младенца березовая колыбель, так покойнику — кедровый гроб. Говорят, знающие люди умеют возвращать отлетевшую душу обратно в тело. Иногда для этого приходится подождать, тогда умершего человека хоронят на лиственнице. Как бы временно: такого умелый шаман еще может вернуть, призвать в него жизненные силы. Но если покойник похоронен на кедре, то он умер окончательно, безвозвратно. А уж если обмотан кедровым корнем, то никаким колдовством его души не вызволить обратно из нижнего мира. Нет средства надежней кедрового корня: им что ни обмотаешь — так и останется, не распадется и не выпутается. Он вяжет накрепко, держит намертво.

5/7-1

В XIX веке на Урале разразилась золотая лихорадка. Люди на Урал стекались отовсюду. Копали все — и находили самоцветы, изумруды, золотые жилы. 24 января 1890 года — колотун! — второй курьинский разрез Шигирского торфяника углубили почти до четырех метров. И наткнулись на обломки его. Казалось бы: десять вымазанных в грязи деревяшек из мерзлого болота. Мужикам в трескучий январь на прииске уж есть чем заняться помимо разглядывания гнилушек. Ан нет. С кем имеют дело, конечно, не разобрались, но, видимо, что-то почувствовали. Собрали в охапку, отвезли в Екатеринбург: недалеко, километров семьдесят.

В городе отмыли, пригляделись: на гнилушках резьба, явно давняя. А голову сразу опознали. Захотели, было, целиком собрать, но вышло плохо: ноги узелком завязали, какие-то руки вразлет сочинили, а половину обломков просто рядом бросили. Тоже, видимо, не поняли. Так он простоял больше двадцати лет — перевранный, но хоть не в болоте.

А потом за него взялся ученый Владимир Яковлевич Толмачев, работавший по заданиям Императорской археологической комиссии. Он-то все понял, и в 1914 году, после вечности в торфяном болоте, наконец он поднялся. С поддержкой конечно, на опорах, зато снова во весь рост — во все свои 5,3 метра. Наверное, тогда был слышен треск — это пробегали разряды между пластами уральской истории. Но это продолжалось недолго: грянула Мировая, потом Гражданская и, как теперь пишут, «к сожалению, средняя часть изделия длиной около 193—200 см была утрачена». Снова его разобрали и упрятали — в подвалы, ящики. Не опиши, не зарисуй его Толмачев, сегодня мы б и не знали, каков он был во всем своем величии еще сто лет назад.

В советское время его почти и не показывали никому: Обломки находки царских времен, побочный продукт заблуждений неразвитого допотопного сознания, свидетельство религиозных предрассудков прошлого. Но он оказался выносливее, терпеливее, и к нему снова обратились в 1990-е[xii]. В 1997-м сделали первый радиоуглеродный анализ: «Древнейшая в мире монументальная деревянная скульптура, аналогов которой нет». В 2003-м по схеме Толмачева его снова собрали — точнее то, что сохранилось. С тех пор он стоит в стеклянном саркофаге. Подсвеченный лампами, он глядит в темноту музейного зала, куда может прийти каждый. В 2014 году анализ повторили — и насчитали ему от 11 до 13 тысяч полных лет. Теперь его называют Большой Шигирский Идол.

Как это стало возможным? Торфяные отложения, куда не попадает воздух и кислород, где высокая влажность, хорошо консервируют деревянные древности. В насыщенных минералами почвах дерево сгнивает быстро и почти без остатка. Но восточный Урал богат озерами и болотами, и, видимо, всегда таким был. А древние уральцы с началом мезолита стали перебираться из пещер ближе к берегам рек и озер — там устраивали рабочие площадки, древние мастерские. Торфяников в мире много, но немногие сберегли подобные сокровища. Восточноуральские особенно ценны: им досталось, что хранить. Идолу тоже повезло: археологи утверждают, что, будучи брошен, он не плавал в воде, не валялся и не гнил, а чудом угодил прямиком в торф.

Большого Идола древние уральские мастера вырезали из лиственницы — высокого, прямого и стройного дерева. Таким он и вышел. Работы было много: археологи-трасологи нашли следы работы нескольких тёсел, разнокалиберных стамесок и штихелей, плюс шлифовка. Выходит, очень небедный арсенал был в ходу 13 тысяч лет назад. Еще насчитали, что той лиственнице было 159 лет.

Большой Идол высокий и тонкий. Его нижняя часть стёсана на конус. Поначалу думали, что он был вкопан — но это вряд ли. Для этого он слишком длинный и стройный, даже хрупкий. К тому же, на его нижней части не обнаружено следов гниения, значит, он не просто не был вкопан, он даже стоял не на земле. Тогда на чем? На камне, на досках, на шкурах? Может, его выставляли только по праздникам, а остальное время лежал, заботливо укутанный?

Круглая голова Идола старательно вытесана. Лицо детально проработано и оттого очень выразительно: круглый удивленный рот, прямые выдающиеся надбровные дуги, широко раскрытые и глубоко посаженные глаза, приплюснутый нос. По щекам цепочки насечек-татуировок, тонкая шея. Вверху спереди у него 26 горизонтальных ребер, сзади — плечи и лопатки, подчеркнутые треугольным зигзагом, потом — тоже «елочка» ребер. Ниже с обеих сторон — ниспадающие зигзаги с мягкими углами.

А еще ниже с обеих сторон на теле Идола выточены несколько плоских персонажей — у каждого прорезано свое тело, личина, иногда руки и ноги. Таких плоских изображений Толмачев опознал пять: три на лицевой стороне и два на оборотной. Сейчас их насчитали семь: три спереди и четыре сзади. Но их могло быть и больше: на сохранившемся теле Идола есть слепые пятна, а о каких-то персонажах теперь мы можем судить лишь по рисункам начала ХХ века. Все персонажи переданы узнаваемо: прямые ребра, зигзагом — руки и ноги, иногда есть столб-позвоночник. Лица у них лишь намечены, а не проработаны с тщанием, как на венчающей скульптуру голове. Но при всей схематичности они конкретны и даже реалистичны: на идоле нет повторяющихся фигур, каждое изображение со своим собственным характером. И все они соединены угластым проникающим орнаментом.

Кто они? Если это символы уровней мироздания, но сколько же тогда слоев мира различали древнейшие уральцы? У одного из персонажей из головы исходят лучи — возможно, это символы стихий? А может, знаки мужского и женского начал или разметка домашнего и лесного миров. Мы до сих пор не можем прочитать этот сложный и многосоставный древнеуральский текст.

Однако есть на теле Идола одна фигура, которая говорит, что он уральцам родной — с нами он одного рода. Хотя, теперь приходится сказать, что фигура была: та часть тулова, на которой она была вырезана, пропала в Гражданскую войну, и мы знаем о ней лишь по рисунку. И все же: позвоночный столб, отставленная в сторону рука-зигзаг, подчеркнутые тремя горизонтальными линиями бедра, согнутые в коленях ноги, образующие незамкнутый ромб. А между ног — ниспадающие точки-черточки. Рождающая мать. Та же самая, что и на красном панно в Дальнем зале Игнатьевской пещеры. Эти изображения сделаны с промежутком в несколько тысяч лет. Между Шигирским торфяником и пещерой сотни километров. Но не опознать в них уральскую прародительницу невозможно.

6/7-1

Без леса никак. Там охотничий промысел — пушнина: красный и черный зверь приносят успех и достаток. В ловле пушного зверя охотники учатся: дорос лишь до охоты на белку — еще совсем мальчик, потом на лисицу пойдет, а как начнет куницу да соболя промышлять — считай, совсем взрослый и умелый стал.

В лесу — река, в реке — рыба. Промышляют белую — сига, и красную — осетра, и даже черных, самых нижних — щуку и налима. Но всегда с оглядкой: в лесу не стоит попусту себе ничего присваивать. Многого не давая, многого не брать: немного взял — и не будет с тебя большого спроса.

Из леса строят дом. Может показаться, что раньше дом ставили прямо в лесу, но это не так. Дом и лес разные, как день и ночь, как солнце и темень, как человек и Когтистый Дед. Уральский дом начинается с угла, и даже если дом круглый, как чум или юрта, он все равно состоит из углов. Угол — центр, клин, опора, за него все держится. Углом-зигзагом ершатся через лес тропы вокруг поселений — они ограждают домашнее, человеческое пространство от лесного, дикого.

Из дома в лес человека сопровождает собака. Собака и не зверь даже — полузверь, домашний, свой. В прежние времена считали, что собаки — это забывчивые люди. Поначалу их Верхний Бог создал как всех нас — на двух ногах, голыми. Но они всё время всё забывали: как ходить на промысел, как строить дома, как шить одежду. Поэтому потом они встали четвереньки и обросли шерстью. Мохнатость, волосатость — вот что отличает зверя от человека: человек носит одежду, а у зверя шерстистая шкура. Поэтому уральские мужчины бороды не носят — в прежние времена ее даже не брили, а выщипывали. Разве что старики, бывало, отпустят бороду, но только если седую — белую, цвета верхнего неба.

Волк внешне похож на собаку, но на Урале хорошо знают, что нет в волке и собаке ничего общего. Волк совсем чужой, предельно далекий от человека. Даже Хозяин, когтистый и дикий, человеку родственник, и многие звери, если приглядеться, будто человечьими качествами наделены, но не волк. Волк создан нижним миром, и он свободно туда ходит. Многое в лесу, особенно подальше от дома, с нижним миром связано: все норные хищники в него могут проникать. Даже рысь, поговаривали, хоть и по деревьям скачет, а в нижний мир ход имеет. Но волк туда и человека провести способен. Рассказывали, что с ним можно было договориться и попасть прямиком в царство Подземного Бога. А потом сесть волку на спину, чтобы вернуться на поверхность. Главное, говорили, когда границу миров пересекаешь, не оглядываться, а не то впустишь в наш мир духов из нижнего — не будет сносного житья больше, не отвяжутся.

Как комары не отвязываются. Вот уж настоящее порождение нижнего мира! Говорят, что комары в уральском лесу для того, чтобы показать человеку, что зло никогда до конца не истребить. Поэтому не упорствуй в ловле комаров: кто остервенело борется с демонами, забывает, для чего он это делает, и сам становится как демон. Как нет леса без комаров, так и невозможно мироздание без нижнего мира.

Конь — это самый чистый. Его и зверем не назовешь — разве может быть диким тот, кто родом с неба? Говорят, у Верхнего Бога табуны золотых коней, сияющих, как солнце. По кучевым облакам кочуют на белых конях герои. Легендарным коням все было под силу: они и по земле, и по небу скакали. На Урале конная жертва всегда считалась самой дорогой, такую боги не заметить не могут. На лошадях пришли в лес предки уральского народа из степей. Но с тех пор немного коней в тайге: все меньше людей про их чистоту вспоминают, и уж почти никто коня в жертву не приносит.

Еще один небесный обитатель леса — лось. Сейчас он в среднем мире живет, но родом сверху. Есть про него такая легенда[xiii]: поначалу Верхний Бог создал лося шестиногим. Младший Сын Бога думает:

— Вот беда, шесть ног. Когда появятся на земле люди, никто не сможет его догнать, никто не сможет есть его мяса, настолько быстрым он сотворен.

Пошел он однажды на охоту за шестиногим лосем, подошел к пастбищу, к тому месту, где лось живет. Как он ни осторожничал, лось его заметил, испугался и так побежал, что лишь следы от него остались. Младший Сын Бога кончиком лука потрогал те следы — а они уже давно затвердели-заледенели. Рассердился охотник, думает:

— Ну и быстрым ты создан, лось! Только я подкрался, а ты уже убежал!

И погнался за лосем. А шестиногий лось в то время мог и по небу скакать. Он запрыгнул на небо и ушел от охотника. Тогда седлал Младший Сын Бога своего семикрылого золотого коня, быстрее которого нет никого на свете, и догнал лося. Отсек охотник ножом ему две задние ноги и говорит:

— Будь отныне четырехногим. С шестью ногами ты даже меня измучил, а будущему человеку как же быть? Теперь ты будешь уставать и не сможешь отдохнуть, когда тебя будет человек гнать.

Шкуру того лося он прикрепил к небу — для напоминания. Получилось созвездие: раньше уральцы его называли Лосем, сейчас мы зовем его Большой Медведицей. А след, как Младший Сын Бога лося гнал, тоже до сих пор видно — это Млечный Путь.

7/7-1

Медведя на Урале по имени стараются не называть. Считается, мол, мы тут болтаем, медведя поминаем, а он нас слышит. Поэтому у него много прозваний: Когтистый Дед, Лесной Старик, Богатырь Лесного города, Богатырь Священного города. Или просто Хозяин, он.

Когда сошло оледенение и ушли под землю мамонты, по Уралу, на восток и на запад от него, раскинулась необъятная тайга. И во всей тайге стали царствовать медведь и лось. Лось пасется мирно и кротко: никого не тронет, но и ему никто не указ. Совсем другой медведь: в нем дикость зверя, шалость ребенка и сила демона. Он может завалиться в ягоды, а может сдуру начать лес крушить — и никому тогда не поздоровится.

Предки уральцев, пришедшие в тайгу на белых конях с юга, заключили с медведем-хозяином и всем его царством уговор: не тревожить друг друга попусту. Стали почитать медведя как старшего, называть Дедом. Вот только конь и медведь не сошлись, не сдружились: один стремился в небо, к солнцу, в южную землю, а другой тянул глубже в тайгу, в чащобу — на восток. Стали кони в тайге чахнуть без воли и простора. Да и сами уральцы всё больше в лесную сторону посматривали, всё меньше среди них оставалось всадников. Иные стали поговаривать, что и медведь — родом с верхнего неба. Другие заметили, что если снять с медведя его волосатую «шубу», он на человека жуть как похож, а особенно медведица. Оттого многие признали в нем родственника, а кто и прародителя. Еще пуще почитать стали.

Медведя на Урале, однако, хоть и уважают как нигде, но зимой добывают. Опасно: зверь страшный, охота непростая, но не сходить на него нельзя. А как разворошат Когтистого Деда, как шубу с него снимут — везут в селение и празднуют: провожают его на небо к Верхнему Богу. О том много песен сложено, например, такая[xiv]:

Верхний Дух, отец мой,

В люльке из меха черного зверя,

В богатом гнездышке

Вырастил меня.

В люльке из меха красного зверя,

В богатом гнездышке

Вырастил меня,

В семи домах с одним выходом,

Не выпуская, меня вырастил.

Вот однажды говорит

Верхний Свет, мой батюшка:

— Доченька моя, могучий зверь,

Есть у меня в лесу

Много горных и лесных силков.

К ним теперь пойду.

Уж как я уйду,

Своего богатого гнездышка

Из собольих шкур, из звериных шкур

Не покинь, смотри.

Из семи золотых домов

Никуда не ходи,

Мною сказанных слов

Не забудь, смотри!

Вот ушел мой отец,

Захотелось мне есть,

Вышла из дома.

Семирядный увидев загон,

Я к нему пошла,

Для неезженных коней

Увидав загон,

Я к нему пошла.

К загородке лишь приблизилась,

Кони начали бросаться

Кто куда!

Загородка, не выдержав,

Развалилася,

Поскакали кони

Во все стороны.

Я от них бежать

Припустилася.

Как в себя пришла,

Говорю себе:

— Ах ты, матери своей лишь любезный,

Дохлый зверь!

Для тебя-то что страшное

Разве сыщется?

Дай-ка, — думаю, — подойду туда.

Подхожу, вниз заглядываю:

Нижним народом населенная земля

Там видна.

Желтым расцвеченная, красным расцвеченная

Милая земля.

Вроде меня, зверя мощного, девушке

Погулять хороша земля!

Повернулась и домой побрела.

В соболиное свое гнездышко

Спряталась.

 

Вот однажды

С грохочущим шумом

Сильной грозы,

С грохочущим шумом

Мощной грозы

Отец мой пришел.

— Жадный зверь могучий, моя доченька,

Мною сказанного слова

Не послушала.

Сколько раз тебе говаривал,

Чтоб неезженных коней

Ты не трогала.

Так зачем же их

Ты встревожила?

— Батюшка, на землю

Отпустил бы ты меня!

Желтым расцвечена

Милая земля,

Красным расцвечена,

Хорошая земля!

Слова более не вымолвил,

Языком не шевельнул.

Много ль так сидел,

Мало ль так сидел,

Наконец поднялся, встал,

Закопченную одежду взял,

Надевает ее он на плечи свои

Соболиные,

В закопченный дом, где железо куют,

Отправляется.

Звон железа, звонкий стук

День не умолкает,

Ночь не умолкает.

Вот однажды возвращается

Верхний Свет, мой батюшка:

— Если сильно так

Захотелось тебе,

Выходи сюда.

Если хочешь, отпущу тебя.

Тут сажает он меня

В люльку златоверхую

С золотым обручем.

Заскрипел золотой блочек,

Спускаюсь я.

— А как придешь на землю ты,

Человеческим сыном поставленные,

На одном столбе стоящие

Многочисленные лабазы

На пути твоем если встретятся,

Обходи их стороной

За три дерева.

Их не трогай смотри!

Мною сказанного наставления

Никогда не забудь!

 

Отпустил меня он на землю.

Вышла я из люльки златоверхой,

Из люльки с золотой дугой,

Повернулась я идти.

Меж семи горных деревьев

С отростками

След звериный извилистый,

Зверь, я прокладываю.

Так-то идучи,

Вперед глянула:

Человеческим сыном поставленный

На одном столбе высокий лабаз

Заметила.

— Дай открою, — думаю, —

Что внутри его?

Лабаз открываю.

На целое селение большой грабеж

Я устраиваю.

Вот с едой управилась,

Дальше побрела.

Так-то идучи,

Вперед глянула:

Человеческим сыном поставленный

С окоченевшим лабаз

Заметила,

На целый городок тут большой грабеж

Я устраиваю.

Вот с едой я управилась,

Дальше побрела.

Вот однажды белым инеем

Мхи, лишайники подернулись.

Утро с инеем мой отец послал.

Иней на носу у ворона

В утро то отец послал.

С земляной кровлей дом,

Дом с кровлей сделать

Надумала.

Вот беру я

Две лопаты свои

С остриями железными.

Принимаюсь рыть

И все рою да рою,

С земляной крышей дом

Поспел.

Волосатую свою голову

Со многими волосами

Завожу в него,

Свою лапу правую

Постилаю,

Как лоскутную циновку

Из десяти лоскутков

Постилаю.

Лапой левою своей

Покрываюсь,

Как лоскутным одеялом

Из десяти лоскутков

Покрываюсь.

Пестрой тетери глубоким сном

Засыпаю.

 

Ухо правое мое

Слушает:

Мужа, клятву приносящего,

Слушает.

Глаз мой правый

Высматривает:

Клятву женщины, клятву верную

Высматривает.

Вот однажды слушаю:

Две собаки высотой с телят,

Две собаки лаять начали.

Вот однажды тетивы резкий звон

Лишь послышался, и

Коль медведица я, то четыре завязки

Развязывают.

Коль медведь я, то пять завязок

Развязывают.

Мою шубу снимают.

В колыбельку с дугой из черемухи

Меня, зверя, усаживают.

Вот к селению, где много девушек,

Приходим мы.

Моим криком звериным четыре раза

Вскрикивают.

Моим криком звериным пять раз

Вскрикивают.

В трехсаженный дом меня

Втаскивают.

На полати трехдощатые усаживают.

Коль медведица я,

То четыре мои ночи пляшут,

Коль медведь я,

То пять ночей моих пляшут.

 

ЭТО ПЕРВАЯ ЧАСТЬ КНИГИ «ПЕСЕННАЯ ЗЕМЛЯ», ВТОРУЮ ЧАСТЬ МОЖНО НАЙТИ ЗДЕСЬ, ТРЕТЬЮ — ЗДЕСЬ, МОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ И ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ О КНИГЕ — ТУТ.

 

[i]     Здесь и далее я исхожу из того, что угры (уральцы) в пра-истории были кочевым коневодческим народом. Это распространенная этноисторическая версия. Подробнее об этом и об образе коня и всадника у протоугров см., напр., Викторова В. Д. Древние угры в лесах Урала (страницы ранней истории манси). Екатеринбург: издательство КВАДРАТ. 2008.

[ii]    Этот миф — мой вымысел на основании этнографического материала. Отдельный сюжет с обрастанием оголившегося в лесу человека шерстью и превращением его в зверя есть в мифе «Богатырь-медведь» (миф № 22) в сборнике Н.В. Лукиной (Мифы, предания, сказки хантов и манси. Пер. с хантыйского, мансийского, немецкого языков. Сост., предисл. и примеч. Н.В. Лукиной, под общей редакцией Е.С. Новик. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1990. С. 79—80).

            Сборник Н.В. Лукиной — крупнейшее современное научное собрание угорского фольклора. В этой книге я использую многие его материалы. Далее ссылки на сборник даю по фамилии составителя с указанием в скобках номера мифа по оглавлению источника и номеров страниц.

[iii]    Это мой пересказ суждения-размышления ненецкого поэта Ю.К. Айваседа (Юрий Вэлла). В оригинале так: «Когда хант выезжает на нарте из леса в открытую тундру, он ежится от ветра, ненец — распрямляется и поет песню. Когда хант, переехав низину, вновь въезжает в лес, он чувствует себя привольно, ненец — скованно. В пути ненец следит за собой как бы с неба, представляя себя перемещающейся на карте точкой. Хант примечает дерево и держит путь на него, затем примечает мыс и движется к нему, он помнит каждую кочку своих угодий», — цитирую по Головнев А.В. Говорящие культуры: традиции самодийцев и угров. Екатеринбург: УрО РАН, 1995. С. 262.

            «Говорящие культуры…» А.В. Головнева — большой, исключительно богатый академический труд по этнографии, при этом написанный удивительно живым и доходчивым языком. При работе над этой книгой я во-многом опирался на «Говорящие культуры…». Ссылки на нее даю простым указанием фамилии автора и номера страниц в скобках.

[iv]    Глубокий анализ этих и других символов дан при помощи сопоставлений алтайских, тюркских и угорских мифоритуальных традиций в книге: Сагалаев А.М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. Новосибирск: Наука, Сиб. отд-ние, 1991.

            Далее я неоднократно использую материалы этой монографии, ссылки на нее даю простым указанием фамилии автора и номера страниц в скобках.

[v]    Ковалева В.Т. Скрытые символы древнего знания // Уральский исторический вестник. 1997. Вып. 4. С. 67.

[vi]    Мое переложение материала из САГАЛАЕВ (62—63).

[vii]   Мое переложение материала из: Ковалева В.Т. Скрытые символы древнего знания // Уральский исторический вестник. 1997. Вып. 4. С. 67—68.

[viii]   Работ, посвященных уральским палеолитическим пещерам, множество. Сошлюсь на две недавние:

            Широков В.Н. Пещерное палеолитическое искусство Урала и Западной Европы // Уральский исторический вестник. 2013. Вып. 4. С. 88—99.

            Широков В.Н. Плейстоценовые прототипы голоценовых изображений Урала // Уральский исторический вестник. 2018. Вып. 1. С 39—46.

            Датировку даю по ним.

[ix]    Из: ЛУКИНА (58, 182) в моем пересказе.

[x]    Распространенная уральская легенда, существует множество ее версий. Конкретная формулировка — моя.

[xi]    Трактовки символов в этой главке даю по книге Сагалаева.

[xii]    Материалов посвященных Большому шигирскому идолу много, сейчас их число быстро растет. При написании этой главки в первую очередь я опирался на:

            Чаиркина М.Н. Большой шигирский идол // Уральский исторический вестник. 2013. Вып. 4. С. 100—110.

            Савченко С.Н., Жилин М.Г., Тербергер Т., Хойсснер К.-У. Большой шигирский идол в контексте раннего мезолита Зауралья // Уральский исторический вестник. 2018. Вып. 1. С. 8—20.

            Бобров В.В. Шигирский идол: истоки монументальной скульптуры // Уральский исторический вестник. 2018. Вып. 1. С. 45—54.

[xiii]   Моя формулировка по мотивам ЛУКИНА (8, 66—69) и ЛУКИНА (110, 297).

[xiv]   ЛУКИНА (116, 301—307) в сокращении.

 

Создано в рамках фестиваля современного искусства «БАЖОВ-Фест» по заказу Уральского филиала Государственного музейно-выставочного центра «РОСИЗО» (Екатеринбург, 2018 г.)

Реклама