В середине ноября в Екатеринбурге прошла международная конференция “Российские регионы в фокусе перемен”. Мероприятие традиционное: большой регионалистский форум в резиденции губернатора Свердловской области случился уже двенадцатый раз, его организаторы — Аналитический центр “Эксперт”, журнал “Эксперт Урал” и Уральский федеральный университет. Казалось бы, традиционна и повестка, “Мы убеждены, что успешные решения всегда локальны, но тщательный анализ факторов успеха отдельных регионов позволяет эти решения отчасти суммировать, а отчасти — масштабировать, а в пределе и задавать новую траекторию развития для всей страны”, — сложно не согласиться с ректором УрФУ Виктором Кокшаровым, открывшим этими словами конференцию. Однако на деле разговор вышел иным: не конкретные кейсы и не факторы успеха оказались в центре внимания собравшихся, всеобщую заинтересованную озабоченность вызывает стремительное свертывание самого диапазона доступных решений. Несложно видеть, как глухие стены этого узкого коридора возможностей спускаются с глобального уровня до земли конкретного муниципального образования в России.

 

Конец всемирного дивиденда

— Есть основа для определенного оптимизма. Начиная с предыдущего 2016 года и включая нынешний год есть тенденция к оживлению мировой экономики — прирост до 3,7—3,8% в год, — убеждает профессор Марек Домбровский, соучредитель Центра социально-экономических исследований в Варшаве. — Однако не надо предаваться этому оптимизму чрезмерно. Во-первых, после оживления темпы роста мировой экономики должны стабилизироваться, это произойдет примерно со следующего года. При этом на уровне намного ниже, чем было до кризиса 2008—2009 годов: тогда они превышали 5% в год. Второе — в развитых странах оживление, скорее всего, кратковременно: с 2019 года рост снова не будет превышать и 2% в год. Главный потенциал роста мировой экономики будет происходить из развивающихся стран, стран с формирующимися рынками. Двигателем роста мировой экономики последние 15 лет был Китай — его роль будет постепенно идти на спад; зато более существенный вклад будет вносить Индия — рост здесь будет уверенно превышать 7% в год. Что касается других стран БРИКС — Россия, Бразилия, южная Африка — здесь, скорее всего, можно говорить по о позитивном росте, но относительно низкими темпами — около 2—3% в год.

Первый и основной фактор ограничения роста — это фактор рабочей силы и человеческого капитала. В Европе, включая Восточную Европу и Россию, — демографический спад и даже можно сказать кризис — это не новость. Но с нынешнего года в Китае тоже начинается спад населения в трудоспособном возрасте. Конечно, уточняет профессор Домбровский, в китайской экономике есть еще резервы рабочей силы — в сельском хозяйстве, в деревне, но перспективы воспользоваться этим ресурсом все более ограничены. Именно потому надо ожидать, что темпы роста китайской экономики будут затухать, как это произошло лет 30 тому назад в японской экономике. Да, есть регионы, в которых население в трудоспособном возрасте будет расти очень быстрыми темпами — это Центральная Азия, Африка и Ближний Восток. Однако в этих регионах нет производственного и институционального потенциала, чтобы эффективно востребовать эти трудовые ресурсы.

Второй фактор — глобальные инвестиции. Их доля в глобальном ВВП сильно снизалась в 90-е. С начала второй декады 2000-х годов она начала расти — с одной стороны это внушает оптимизм. С другой, видно очень резкое расхождение: в странах с развивающимися рынками она увеличивается с конца 90-х, а вот в странах с развитой экономикой продолжает падать. Почему она так стабильно идет на спад в развитых странах — однозначной интерпретации нет, некоторые экономисты связывают спад потребности в инвестициях со старением общества, но сама тенденция к снижению совершенно очевидна. Третий — фактор производительности ресурсов. Тот задел роста, который особенно в 90-х — начале нулевых годов внесла информационная революция, исчерпывается. И хотя мы как потребители постоянно видим разные новые гаджеты, с точки зрения организации производственного процесса главный потенциал уже использован; есть и другие факторы, которые внесли свой вклад в 90-е, а сейчас подошли к исчерпанию, заключает Домбровский. Еще — это конец мирного дивиденда: очевидно, что разного типа напряжения в международных отношениях растут, а идут на спад. К тому же мы явно наблюдаем исчерпание потенциала демографических реформ во многих развивающихся странах и переходных экономиках, особенно в Китае, Индии, в нашем регионе , которые привели в конце 90-х — начале нулевых годов к высоким темпам роста (сам Домбровский, напомним, — один из архитекторов постсоветских экономических реформ в Польше). Но тот потенциал исчерпался, а новых реформ и шагов к либерализации до сих пор не видно, скорее, наоборот.

— Даже ведущие развитые страны сейчас стали склоняться к активной промышленной политике, чтобы интенсифицировать экономический рост. Видится, почти все, что можно было сделать институционально, сделано, — соглашается Юрий Симачев, директор по экономической политике Высшей школы экономики. Но тут же оговаривается — Правда, у нас в России нет равномерного продвижения: мы очень неплохо продвинулись, скажем, в макроэкономической политике, но как разв в институциональных реформах мы продвинулись слабо, и наша склонность к политике ручного управления, в том числе, связана с этим.

— Мы в ИМЭМО в целом согласны с позицией, которая высказывается международными экономическими организациями относительно возвращения мировой экономики к более высоким темпам роста, по сравнению с предшествующим десятилетием. С другой стороны, мы не согласны, что этот отскок темпов роста будет кратковременным и будет сопровождаться впоследствии длительным замедлением. Совсем не очевидно, что, допустим, сокращение трудовых ресурсов не будет компенсировано ростом производительности, а удорожание некоторых видов природных ресурсов не будет возмещено теми ресурсами, которые сейчас либо используются в меньшей степени, либо не используются вообще, — предлагает свое видение будущего заведующий отделом экономической теории ИМЭМО РАН Сергей Афонцев. — Мы разработали ряд сценариев развития до 2035 года. При всех этих сценариях, к сожалению, РФ существенно отстает в темпах роста от группы развивающихся стран, а в некоторых случаях и от мировой экономики в целом. Но за исключением последней части прогнозного периода — 2031—35-е годы — тогда, как мы предполагаем, многие из тех ограничений роста российской экономики, которые сейчас существуют, будут преодолены.

К 2035 году по объему ВВП (по паритету покупательной способности) Китай надежно обгоняет США и становится мировым лидером по экономической мощи, несмотря на затухание динамики, уверен Сергей Афонцев. “Российская Федерация здесь выглядит догоняющим и не очень эффективно это делающим игроком. Посмотрите: в 2010 году доля России в мировом ВВП была наивысшей — где-то 3,7%, к 2015 году снизилась до примерно 3,3% и по всем базовым прогнозам к 2035 году она не превысит 3,1%. Но даже для удержания этой доли нам нужно расти на уровне 3,5—4% в год”, — сетует ученый. Однако подчеркнем: если говорить о ВВП на душу населения, то в 2035-м году РФ все еще является более богатой страной, чем Китай, и существенно более богатой, чем динамичная Индия.

В принципе возможны сценарии ускоренного развития, они разные, но в любом случае, Россия должна выходить на темпы роста свыше 5%, в идеале — 5,3—5,7% в год, значится в стратегическом прогнозе ИМЭМО. Главный их результат — мы добьемся очень хороших показателей ВВП на душу населения: к 2035 году РФ достигнет примерно того уровня, который имеет Норвегия сейчас. Но даже в этом случае если мы посмотрим на долю страны в мировой экономике, то окажется, что максимум, на что мы выйдем, — это порядка 4%. “Экономически это здорово, но если мы хотим ориентироваться на существенное расширение и усиление позиционирования России не только в мировой экономике, но и в мировой политике, то мы должны думать о том, как повысить темпы развития РФ до уровня 6% в год и выше, потому как при нынешней экономической мощи существенного политического влияния добиться вряд ли получится. Должен сказать, что у меня нет готового рецепта, как это сделать”, — завершает Сергей Афонцев.

 

Стратегический средний в меньшинстве

— Что сейчас происходит, меня очень удивляет. Сначала все большое руководство и все ведущие экономисты несколько лет щупали дно: то ли в этом месяце мы достигли дна, то ли — в том, или, может, достигнем в уходящем полугодии. И все ошибались, а мы всё продолжали падать. Но сейчас вдруг мы начали расти. И снова начинается: будет ли рост 1,5% или 2%, или 4,5%, а, может, надо 6%… И тут же оговариваем, мол, в зависимости от таких-то обстоятельств. Короче говоря, я прихожу к выводу, что у нас нет плановой системы вообще, нет никакой стратегии. У нас в экономике Броуновское движение, и мы гадаем, — обостряет дискуссию Эдуард Россель, сенатор Совета Федерации от Свердловской области.

— Действительно, у нас постоянно присутствует какая-то раздвоенность: вот мы в голос твердим, что даже чтобы оставаться на месте, надо иметь рост 4,5% в год — а ведь мы не хотим стоять на месте! И при этом соглашаемся, что все базовые прогнозы не то что 4,5% не сулят, они около 2% и ниже. Наш прогноз коллектива Внешэкономбанка — от 1,5% до 1,7% в 2017 году и дальше торможение на пару лет; правительство РФ говорит о 2,1%, МВФ — 1,5—2%. Получается, что должно произойти какое-то чудо, чтобы нужные темпы стали реальностью, то есть наш стратегический выбор — это ожидание чуда. А дальше постоянно звучат рецепт этого чуда. Все согласны, что это новые технологии, что должен произойти технологический прорыв. Только мода каждый раз меняется: два года назад это был каудфандинг, прошлый год — биг дейта, этот год — все спасет цифровая экономика, блокчейн и криптовалюта. Биг дейта вещь нужная и полезная, она развивается, то же самое и блокчейн, но если мы смотрим в целом на технологическое развитие, то оно идет сложно. Скажем, наши расходы на НИОКР восемь лет стагнируют на уровне примерно 1,12% от ВВП, за это время Китай, начиная с того же уровня, вышел уже на 2%. У стран ОЭСР — 2,3—2,4%. А мы после этого продолжаем спорить, как нам поделить Академию наук, — ерничает главный экономист Внешэкономбанка Андрей Клепач. И продолжает:

— Но все же я бы акцентировал вызов, которому сейчас уделяется мало внимания, но который, я думаю, в ближайшие годы будет еще более серьезным, чем вопросы технологического развития при всей их огромной важности — это социальный вызов. Сегодня Россию относят к странам с очень высоким неравенством. Если брать те цифры, которые приводятся в докладе Всемирного банка, то мы попадаем в группу стран, где уровень неравенства равен или выше, чем в США, и существенно выше, чем в странах ЕС: в России на 1% населения приходится примерно 20% дохода, на 10% населения — 47% дохода. Если считать по богатству и оценивать не только недвижимость, автомобили и земельные участки, но попытаться сделать некоторую оценку того капитала, который вывезен из страны за 26 лет несоветской власти за рубеж, то на 10% приходится 70% с лишним всего частного богатства — это уже крайний вид неравенства, примерно соответствующий тому, что у нас было 100 лет. Хочу напомнить одну из целей, которая была поставлена в единственном принятом на федеральном уровне стратегическом документе — в Концепции долгосрочного социально-экономического развития до 2020 года: средний класс стал должен стать значимой частью общества, он должен составить от 35% до 40% населения страны и должен включать не только элиту бизнеса и корпораций, но и основную часть специалистов, кто занят интеллектуальным трудом — в основном тех, кто заняты развитием человеческого капитала. Критериев оценки среднего класса очень много, если по-простому относить к среднему классу тех, у кого доход минимум в 6 раз превышает прожиточный минимум, то у нас туда попадет только 11% населения — то есть средний класс у нас до сих пор является меньшинством, а значительная часть общества относится в этом плане к недостаточно обеспеченным. Такая структура общества очевидно проигрышная с точки зрения долгосрочного роста, особенно если мы мечтаем о росте за счет человеческого потенциала.

 

Свободно конвертируемый потенциал

— Давайте видеть и достижения тоже. Да, в нулевые внутри страны между социальными группами неравенство росло, также и внутри регионов неравенство росло, но в части межтерриториального неравенства мы достигли успехов — оно у нас смягчалось: и по ВРП на душу населения, и по денежным доходам, и по зарплатам. Вопрос только, за счет чего это было сделано — а за счет резко возросшей нефтяной ренты, которую мы стали очень активно перераспределять. И вот следующий вопрос: сейчас рента усохла — что будет? — начинает спич Наталья Зубаревич, директор региональной программы Независимого института социальной политики. — Первыми отреагировали те самые инвестиции — самый дорогой и все более ценный ресурс: спад вложений в основной капитал в реальном выражении за три года кризиса в среднем по стране составил минус 12%. Посмотрите, кто не потерял, их совсем немного: это Москва и Питер — крупнейшие федеральные города центра агломерации; Ханты и Ямал и прилегающая к ним Тюменская область — регионы добычи нефти и газа; и новый регион добычи — Якутия. Как-то держатся Татарстан и Башкортостан. А где же наша обрабатывающая промышленность? Смотрим, например, на Урал: Свердловская область — минус 20%, Челябинская — минус 29%, у пермяков минус 27%. Бывает и хуже: спад в прекрасно индустриально диверсифицированной нижегородской области — минус 38%. То есть: межрегиональное неравенство по инвестициям начало резко возрастать, потому что инвестор на этот кризис ответил однозначно: теперь я буду вкладывать только туда, где есть абсолютно явные конкурентные преимущества.

Таких преимуществ у нас, заключает Наталья Зубаревич, осталось всего два: сырьевая обеспеченность и агломерационный эффект. В случае с природными ресурсами с эффективностью и производительностью труда порядок — “без шуток, другое дело, как мы распределяем полученную ренту, но это уже не вопрос стимулирования роста добывающих регионов”. Иначе с агломерационным эффектом: очевиден супер-агломерационный эффект в Москве и Московской области, что-то работает в Санкт-Петербурге. Но роль остальных 11 городов-миллионников в экономике страны весьма скромная и даже падающая: одна Москва их переплевывает и по объему инвестиций (суммарно по одиннадцати и 10% от страны не наберется, в Москве стабильно выше 10%), и по обороту розницы (в 11 миллионниках около 10% объема РФ, в Москве — 15—16%), а скоро уже обгонит и по населению. “Да, это гипер-концентрация, но я не призываю раскулачивать Москву, нам критически необходимо развивать остальные большие города — именно в них скрыт варварски недоиспользуемый нынче ресурс роста экономики”.

Регионалисты во мнении едины: если мы хотим расти за счет городов, то есть развитие человеческого потенциала, нам нужно возвращаться к федерализму. “Что у нас квазифедерализм, давно никто не спорит, но сейчас он доведен уже до советских степеней. Все, что сейчас может сделать регион — брать под козырек и отчитываться: как о зарплатах, указах, так и об инновационных проектах. Понятно, что вертикаль с точки зрения лиц, принимающих решения, удобная штука, только помните правило институциональной экономики: в жестких иерархизированных системах всегда начинает работать оппортунизм исполнителя — он всегда найдет возможность отчитаться так, как требуется. Только это уже не управление — это симулякр”. Еще один аргумент из той же области — предельно непрозрачная схема распределения трансфертов субъектам федерации. “Ведь мы даем деньги не по формуле (а это было бы честно) — формульная часть дотаций это около 30% — все остальное распределяется по так называемым ведомственным инструкциям, и это снова означает, что нет смысла биться за развитие. Зато надо уметь в правильное время зайти в правильное место и правильно договориться”, — заключает Наталья Зубаревич.

— Мы посчитали по отчетности федерального казначейства уникальные строки в форме межбюджетных трансфертов, которые давались регионам. В некоторые годы количество видов субсидий у нас доходило до двухсот! Это не укладывается ни в какие рамки, потому что в моем понимании, это яркое проявление ручного управления и системы индивидуального лоббизма. 200 видов субсидий — это результат индивидуального торга между структурными подразделениями федеральных министерств и регионами, — дополняет Владимир Климанов, директор Института реформирования общественных финансов. — В результате складывается очень интересная ситуация: достаточно большой объем федеральных трансфертов у нас идет отнюдь не только в северо-кавказские республики, Крым и Дальний Восток, которые пусть и являются лидерами по этому вопросу. Но есть и вполне успевающие регионы, которые могли аккумулировать межбюджетные трансферты в силу, так скажем, очень разных причин. Это, например, Московская область, республика Татарстан, Краснодарский край и другие.

— Более того, надо возвращаться к федерализму двухстороннему: не только центр — регионы, но и регион — муниципалитеты, — продолжает Наталья Зубаревич, — Ведь мы фактически убили местное самоуправление, мол, зачем каждый муниципалитет будет заниматься больницами, школами, с точки зрения отрасли когда гораздо эффективнее управлять финансовыми потоками и модернизацией централизованно — и все полномочия отдали в регион. Регион сказал, дескать, раз я за все отвечаю, то давайте денег — и отчисления НДФЛ из муниципальных бюджетов забрали: изначально по кодексу было 30% от сборов, а осталось 15%. Но это означает, что базовые услуги ушли с муниципального уровня — самого близкого к населению. А в таком случае не стоит надеятся ни на какой агломерационный эффект, потому что пока люди не отвечают за развитие своего места, никакого роста не будет. Конечно, ни одному губернатору отступление не понравится, ведь как хорошо всех держать на крючке. Но пока вы держите, города развиваться не будут. С ресурсной экономикой можно работать простыми способами: отнял, перераспределил, установил контроль. С агломерационной экономикой так нельзя: она сидит на человеческом капитале, а человеческий капитал в шарашках жил только в сталинские времена. Человеческий капитал концентрируется в городах, а в крупных городах собираются люди, вообще-то, с самым высоким потенциалом, с запросом на то, чтоб их образ жизни был лучше. Можно возразить: ведь если мы ослабим перераспределительную вертикаль, то и без того высокое неравенство усилится! Да, будет по-разному: у кого-то из регионов сгенерировать новый рост получится, у кого-то получится плохо. Но мы этот этап все равно должны пережить — межрегиональное неравенство неизбежно будет нарастать, так давайте используем наши преимущества. Строем в модернизацию не ходят, а инструменты подстилания соломки в России существуют. Но для продвинутых регионов, для больших городов — это шанс.

Фото Елены Елисеевой

Этот текст с нашей традиционной регионалистской конференции написан по запросу федерального «Эксперта». Рукопись московские коллеги жестко отвергли, заявив, что это все «вымученная скукотища» и «банальные тезисы о федерализации», а желают они видеть «реально эксклюзивную региональную фактуру». Такой оценкой я, в первую очередь, был сильно удивлен, и лишь в очень вторую — с ней не согласен. Не по-писательски, а как дипломированный экономист, который регионалкой занимается года этак с 2005-го, подмечу: покуда обозначенные в тексте проблемы не будут решены, ни какими вип-люкс-эксклюзивными фишечками провинциям потешить московского (прошу не путать с федеральным) читателя не удастся по описанным всё в том же тексте причинам. Соглашусь, что проблемы не новы, но оттого, что они возникли не сегодня, более решенными они не сделались. Глядя на устойчивую многолетнюю популярность и расширяющийся территориальный охват мероприятия, о котором говорится в тексте, заключаю, что подобной точки зрения держусь далеко не один я.  Размещаю черновик у себя.

Реклама