Одно из ключевых правил журналиста — не пиши о родных и близких (и, не дай бог, не интервьюируй их) — выйдет беззубо и невнятно для стороннего читателя. И раз уж мне предстоит говорить о своих родителях, то, чтобы хоть отчасти следовать названному правилу, я сознательно обращусь ко временам, которых сам не застал, и постараюсь сказать об Отце и Маме как о людях, которых еще не знаю. Причем в первую очередь буду рассматривать культурологические особенности эпох, как они сформировали этих двух людей, которым предстояло стать моими родителями, и лишь потом — обращать внимание на частные личностные черты. И еще: раз уж на дворе 2017 год — столетие Октябрьской революции, то пусть это обстоятельство определит направление и тон моего поздравительного культурологического разбора.

 

Итак, 25 июня 1982 года, пятница. Двое сочетаются браком. Какие они? Она еще совсем юная, студентка политехнического института; спортсменка? — ну немного, но точно красавица, и точно — комсомолка. Комсомолка убежденная, по воспитанию: ее отец Челюканов (мой будущий дед) — партийный, но не номенклатурный, а честный и преданный коммунист (таким он оставался до конца своей не такой уж долгой жизни по-глупому угасшей — это я уже сам помню). Мать невесты Торсукова тоже ни в каких антисоветских ересях не замешана. Оба родителя родом из крестьянских семей, оба — профессиональные строители. Оттого и их дочь Светлана к 82 году придерживается самых искренних коммунистических убеждений, оттого учится на строительном факультете. Несмотря на юность, ни ветрености, ни легкомысленности в ней ни капли: она — сестра, старше брата на 14 лет, и к своим 21-му уже успела примерить на себя роль матери. Справилась, разумеется, на отлично. Короче говоря, девушка очень серьезная, ответственная и исполнительная.

Он старше. Молодой перспективный специалист — инженер-электрик, кабельщик. Тоже ответственный, исполнительный… Но за спиной — годы рок-н-ролльной жизни в роли ритм-гитариста популярной студенческой банды. Танцы-вечеринки, рестораны, фестивали, хорошие заработки, иностранная аппаратура — все как подобает. (Об этом отец, кстати говоря, никогда не распространялся — восстановить те обстоятельства можно лишь по очень косвенным свидетельствам). Более того, вдобавок к рок-н-ролльной расхристанности — несколько постстуденческих лет, проведенных в Ташкенте. Попал туда по распределению после вуза — ничего аморального; но что такое Ташкент в те годы? Фронтир, окраина империи, бурлящий котел национальных культур, который бурлит почти без присмотра! Рассадник свободных нравов, да и только!

Куда же смотрят родители? Ведь семья у него хорошая, полная, благополучная; к тому же Володя — единственный сын. Честно говоря, мне до сих пор удивительно, как моему будущему отцу удавалось согласовывать свое увлечение гитарной музыкой (а ведь это не только инструменты, это еще и контрабандные пластинки) и жизнь в родительской квартире? Как его из дома-то не выгоняли? Хотя… убежденным коммунистом в том доме никто не был. Вроде бы тоже происходят из крестьянства, но судьбы здесь другие. Жога-старший — родом из бедного села в Сумской области недалеко от Киева; в подростковом возрасте сначала бежал из фашистского плена, чудом извернувшись от отправки в концлагерь на принудительные работы, а потом несколько лет скрывался от советских чекистов, преследовавших тех, кто побывал в плену или окружении как неблагонадежных. Мать — из татар-выкрестов (поэтому — Федотовы) — это само по себе способно наложить изгойский отпечаток. На Урал их большая семья бежала, опасаясь раскулачивания на родине в Татарстане: там они жили неплохо, владели мельницей, но при переезде хозяйство растеряли. Спрашивается: и что, эти люди — бежавший из фашистского плена украинец и раскулаченная татарка — автоматически становятся рок-звездами? Конечно, нет. Но, думается, в такой семье к непохожести терпимы.

Очень разные получаются брачующиеся! А ведь их брак — не скоропалительное решение: знакомы они давно, а первый ребенок у них родится лишь через пару лет после свадьбы. Что же их объединяет?

 

Сначала обратимся к географии. Мой старший дед, как уже было сказано, с Украины. Украина в первой трети ХХ века — неспокойное место. С самого начала столетия ее раздирают националисты всевозможных толков; затем территория сильно страдает от Первой мировой. После революций 1917 года Рада провозглашает Украинскую народную республику, которая сначала признает власть Москвы и соглашается на роль автономии в составе нового советского государства, но в январе 1918 года вдруг меняет свои планы — объявляет о выходе из состава России и о становлении новой независимой Украины. Но власть гетмана не выдержала и нескольких месяцев: полстраны берет под контроль бунтарь-националист Петлюра (подчиняться гетману он не намерен), в крупных городах рабочие поддерживают большевиков и учиняют восстания, с запада вторгается немецкая армия (как бы на помощь гетману), а через некоторое время на украинские земли приходит деникинская белая армия. Плюс повсеместно орудуют банды с вожаками а-ля Махно или Котовский. Большевикам вроде как удается установить контроль над страной ко второй половине 1920 года, но затем они совершают глупость — решают двинуться дальше на запад: развязывают войну с Польшей, с треском ее проваливают и вынуждены откупаться от поляков и чехов — отдают им Буковину и Закарпатье… Короче говоря, форменная мясорубка, последствия которой (нищета, разруха, голод) на Украине будут ощущаться еще очень долго. Неудивительно, что после побега в 41-м дед никогда не хотел поддерживать связь с теми местами, тем более — возвращаться на малую родину.

Но Украина — исключение в географической родословной будущей семьи; три из четырех объединяющихся веток произрастают из так называемого Волжско-Камского региона. Если современный Ульяновск принять за центр и провести вокруг него окружность радиусом в двести с небольшим километров, то на севере этой окружности окажется Казань — слияние Камы и Волги (именно туда ведут корни семьи Торсуковых); на северо-востоке на Каме будет Чистополь — из-под него на Урал бежали Федотовы; а на юго-западе окружность захватит кусок Пензенской области — оттуда ведет происхождение дед-Челюканов. Кроме того, в очерченную территорию на юге попадают Самара, Сызрань, современный Тольятти. Волжско-Камский регион — это еще царское название, в конце XIX века в него входило около десятка губерний; вроде бы огромная территория (особенно по европейским меркам), но она обладает внутренним единством. Это плодородные и, в общем-то, богатые земли; довольно удаленные от столиц, но еще не ссыльные — оттого свободные и свободолюбивые. Важно, что этот регион изначально многонациональный: здесь издавна, еще до советского переселения народов времен индустриализации и эвакуации, бок о бок жили тюркские этносы (татары, башкиры, чуваши), финно-угры (мордва) и славяне.

Также важно, что это ленинский регион. ВИ родился в Симбирске (нынешний Ульяновск), там же закончил классическую гимназию, затем учился в Казанском университете, потом жил в Самаре. И немало ездил по округе. Родной регион он любил; эта любовь передалась ему от отца — директора народных училищ Симбирской губернии: Илья Николаевич Ульянов профессионально интересовался просвещением малых народов Поволжья. После 1917 года концепцию советской политики в отношении народов бывшей империи Ленин принялся отрабатывать как раз на родном Волжско-Камском регионе. Татарам и Башкирам поначалу предоставили широкие автономии, вплоть до создания местных мусульманских коммунистических партий (потом их все же поглотила РСДРП); при этом Ленин искренне недоумевал: почему Чуваши никак не стремятся создать собственную автономию, хотя все возможности для этого он им дал. Центром же всего Волжско-Камского региона ВИ, естественно, почитал Казань — ключ к Каме, средней и нижней Волге, горлышко прямого пути с Урала на Москву, коридор к Сибирским хлебородным губерниям. В Гражданскую войну советская власть установилась здесь довольно быстро. Казань брали приступом, хотя и некровопролитным, а регион в целом война, можно сказать, пощадила; Троцкий в письмах даже будто бы оправдывался за свою мягкотелость, когда вел будущую Красную армию на Казань. (Все это очень отличается от Перми, которая в Гражданскую поддержала Колчака, была с боями взята советскими войсками, и навечно лишена статуса центрального уральского города — им стал Свердловск).

В середине века, однако, географические различия происхождения уходят в тень, вытесняются в подсознание — Отечественная война все перемешивает в еще молодом Советском государстве. И четыре ветви нарождающейся семьи встречаются на Западном Урале — в Перми.

 

Теперь обратимся к хронологии. Мой будущий отец родился в 1952 году: относить его к послевоенному поколению уже поздно, скорее, его эпоха номинально начнется в 1953 году со смертью Сталина, а по-хорошему — с февраля 1956 года: с ХХ съезда КПСС, точнее — с доклада Хрущева на закрытом пленуме ЦК партии «О культе личности и его последствиях». Это яростный доклад, изобилующий эмоциональными оценками; Хрущев обрушился с праведным гневом на Сталина и не сдерживаясь прошелся по многим аспектам деятельности «Отца народов». Он клеймит тех, кто возвеличивал Сталина как сверхчеловека и полубога, обвиняет Сталина в многотысячных убийствах ни в чем не повинных честных коммунистов (цифры у НС есть), в частности — в уничтожении в 1937—38 годах более половины делегатов XVII съезда КПСС (около 1100 человек!) и 98 из 139 членов и кандидатов в члены ЦК, и все это по сфабрикованным делам, под пытками и с изощренными издевательствами; НС риторически недоумевает: получается, что почти вся партия на тот момент была составлена из врагов народа? Затем Хрущев едко, но с конкретными примерами развенчивает миф о Сталине как гениальном полководце Великой Отечественной, напирая на то, как Сталин прозевал нападение, хотя о нем предупреждали все вокруг: и своя разведка, и завербованные информаторы, и даже Черчилль; особенно Хрущев негодует оттого, что после великой Победы Сталин принялся громить советских полководцев, начиная с Жукова. Наконец Хрущев откровенно высмеивает сталинское самолюбование, приводя в пример как тот редактировал свою «Краткую биографию» 1948 года и собственноручно вписывал туда фразы типа «Великий вождь» и «Непревзойденный полководец всех времен и народов».

Доклад Хрущева стал сенсацией: мало кто даже из верхушки партии ожидал столь резкого выступления против не так давно почившего вождя. Откровенность Хрущева, его прямолинейность и жесткость оценок настолько круты, что подобного не встретишь и в наши дни. И не только о Сталине, но о любом отечественном политическом деятеле высшего круга: потому что надо уважать собрата по номенклатуре, потому что политес надо чтить, потому что закулисные игры надо, как и предполагается, оставлять за кулисами. Хрущеву же до этого, как видится, не было никакого дела — редкость. Вообще, подготовка такого доклада и его чтение, думается, были сопряжены с огромными рисками, требовали немалой смелости: пойти наперекор тщательно выстроенной мифологии, не остановиться перед, казалось бы, незыблемыми авторитетами, рубить правду с плеча, а не вбрасывать ее намекам по крупицам — все это непросто. Да, доклад, как говорит стенограмма заседания, был встречен «бурными аплодисментами, переходящими в овацию» — вот только думается, что это — часть все того же обязательного партийного политеса, а на деле Хрущев вряд ли сникал расположения высшего теневого руководства, скорее, наоборот: закулисные игры, по их понятиям, все же должны оставаться за кулисами. И в результате за свое неистовое правдорубство Хрущев поплатился — пусть и через десять лет, но его грубо сдвинули, что с советскими лидерами случалось нечасто.

Не стоит, конечно, напрямую сравнивать Отца с Хрущевым, однако кое-какие сходства вышеописанного с отцовским характером я с легкостью углядываю. Да, к 1980-тым он давно распродал усилители и электрогитары, стал компетентным, ответственным и потому уважаемым специалистом (а в недалеком будущем станет и управленцем), но своего инакомыслия и независимости, порой до нарочитости, ни капли не утратил. Он очень эффективный работник, и при этом неудобный: неуживчивый, несговорчивый, ни в коем случае не намеренный отказываться от настоящей правды в угоду правде «нужной». От него возможно услышать критические высказывания по существу, но никак не дипломатические расшаркивания. Расплачивался? Ну а как иначе.

 

После ХХ съезда страна вздохнула с облегчением, и дальнейшее ее дыхание стало намного свободней. Но доклад «О культе личности» провозгласил так называемую негативную свободу — «свободу_от». Стране сказали, как делать не надо, и что в прошлом все ошибались, а как делать надо и куда теперь стоит направляться — не сообщили. Конструктивная свобода — «свобода_для» — пришла в страну только через пять лет, когда была принята третья Программа КПСС.

Программа — откровенная утопия, светлая, оптимистичная и даже поэтичная. Это возвышенная проповедь о добре, благополучии и красоте жизни. Третья Программа сильно отличалась от предыдущих стратегических документов КПСС, которые, по сути, рассыпались на отдельные тактические задачи (победить внешних врагов, победить внутренних врагов, уничтожить кулаков, создать индустрию, провести коллективизацию, ликвидировать безграмотность), а общая идея построения социализма при этом оставалась неопределенной. Новая Программа с ходу и торжественно провозглашала: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» (срок на это давали в двадцать лет). Для этого нужно достичь всего три главные цели: построить материально-техническую базу, создать новые производственные отношения, воспитать нового человека. Разве может в этих целях что-то не устроить? И пусть в конкретные сроки исполнения Программы мало кто верил, принята она была на ура: ее с радостью читали модернисты и консерваторы, рок-н-ролльщики и народники, колхозники и интеллигенты — каждый находил в ней подтверждение своих чаяний и устремлений.

Программа была принята 31 октября 1961 года на ХХII съезде КПСС; утверждению программы предшествовала открытая публикация ее проекта и всесоюзное его обсуждение. Проект был обнародован 30 июля 1961 года. Моя будущая мама родилась 29-го.

Пожалуй, самая запоминающаяся часть Программы — построение нового человека, так называемый Моральный кодекс строителя коммунизма — 12 императивных заповедей, выдержанных в высочайшем идеалистически-романтическом, если не сказать религиозном, ключе (куда смотрел диалектический материализм — совершенно непонятно). Вот эти заповеди:

  1. Преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине, к странам социализма.
  2. Добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест.
  3. Забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния.
  4. Высокое сознание общественного долга, нетерпимость к нарушениям общественных интересов.
  5. Коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного.
  6. Гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку друг, товарищ и брат.
  7. Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни.
  8. Взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей.
  9. Непримиримость к несправедливости, тунеядству, нечестности, карьеризму, стяжательству.
  10. Дружба и братство всех народов СССР, нетерпимость к национальной и расовой неприязни.
  11. Нетерпимость к врагам коммунизма, дела мира и свободы народов.
  12. Братская солидарность с трудящимися всех стран, со всеми народами.

В буквальном и метафорическом смысле маленькая Света пришла в мир под знаком этих заповедей. Зная это, лучше понимаешь, почему она с самого рождения добросовестно, искренне и неотступно воплощает пункты Морального кодекса в жизнь. Отец над Мамой раньше часто подшучивал: тебя бы в 1917-й, и мировая революция свершилась бы. Не соглашусь: в 17-м революцию делали профессиональные подпольщики, заговорщики, даже террористы — совсем не Мамин образ. Скорее, ее типаж — ударники первых пятилеток: ее в 30-е — и яблони на Марсе расцвели б уже тогда.

 

60-е (понимаемые расширительно: начиная с первой оттепели 56 года), в которые появились на свет мои будущие Отец и Мама, и в которые они получили свой первый заряд для жизни, были насыщенной и удивительно разносторонней эпохой. Не случайно неоспоримыми символами советских 60-х стали Космос и Поэзия. 12 апреля 1961 года советский гражданин Юрий Гагарин в буквальном смысле вознесся выше всех за всю историю человечества и за полтора часа обогнул земной шар. В августе того же года Герман Титов (вечный соперник и дублер Гагарина) совершил космический полет продолжительностью в сутки и один час, сделав 17 оборотов вокруг орбиты. Эти двое (а в их лице — вся советская аэрокосмическая отрасль) стали настоящими героями в античном смысле: сочетая в себе рабоче-крестьянскую земную доступность и принадлежность к высшим сферам. Если рядовые граждане в своей жизни могли совершать горизонтальные пути, то герои осуществили путь вертикальный, причем туда (наверх) и обратно, — а это уже удел мифологических персонажей. Оттого в общественном восприятии космонавты становятся людьми, начисто лишенными человеческих недостатков.

В это же время вспыхивает феномен поэта-шестидесятника. Подчеркну, что это было исключительно советское явление: в космической сфере в то время была гонка социалистического и капиталистического блоков — здесь мы в тренде, но поэзия нигде в мире никогда таких высот популярности, как в 60-е в СССР, не достигала: в западных странах кумирами масс становились разве что музыканты, а поэты оставались любимцами немногочисленных элит. Вознесенский, Ахмадулина, Рождественский, Окуджава, Асадов — их выступления собирали стадионы! Самым громогласным рупором эпохи, несомненно, был Евгений Евтушенко — он один собирал по 10—14 тысяч слушающих за раз. Ну а когда он написал и опубликовал свой «Бабий Яр» в 1961-м, то окончательно сделался главным народным трибуном и мировой знаменитостью (поэма почти сразу была переведена на 72 языка). Но вспомнить я хочу другое стихотворение, куда более искреннее, пронзительное и лиричное, чем тяжеловесный «Бабий Яр».

 

Я старше себя на твои тридцать три,
и всё, что с тобою когда-нибудь было,
и то, что ты помнишь, и то, что забыла,
во мне словно камень, сокрытый внутри.

 Во мне убивают отца твоего,
во мне твою мать на допросы таскают.
Во мне твои детские очи тускнеют,
когда из лекарств не найти ничего.

 Во мне ты впервые глядишь на себя
в зеркальную глубь не по-детски — по-женски,
во мне в боязливо-бесстрашном блаженстве
холодные губы даешь, не любя.

А после ты любишь, а может быть, нет,
а после не любишь, а может быть, любишь,
и листья и лунность меняешь на людность,
на липкий от водки и «Тетры» паркет.

В шитье и английском ты ищешь оград,
бросаешься нервно в какую-то книгу.
Бежишь, словно в церковь, к Бетховену, Григу,
со стоном прося об охране орган.

[…]

Живу я тревогой и болью двойной.
Живу твоим слухом, твоим осязаньем,
живу твоим зреньем, твоими слезами,
твоими словами, твоей тишиной.

Моё бытие — словно два бытия.
Два прошлых мне тяжестью плечи согнули.
И чтобы убить меня, нужно две пули:
две жизни во мне — и моя, и твоя. (1960)

Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что 60-е — самое светлое время в нашей стране в прошлом веке. Эта эпоха была невероятно мощным и продуктивным сплавом науки-технологии и искусства-творчества — невиданно редкое в своей гармоничности и сбалансированности сочетание. Ведь там были вовсе не только Космос и Поэзия: тогда же разворачивалась доныне успешная атомная промышленность, советское кино 60-х побеждало на европейских фестивалях, в стране расцветала авторская песня… Короче говоря, я завидую: я родился в 84-м, а в 85-м началась Перестройка; Кира родилась в 91-м — это год распада СССР. Оба эти наследующие друг друга периода (Перестройка и 90-е) явственно отмечены знаком Свободы — нечастое явление во всей многовековой истории России. Пришедшее тогда в несколько шагов освобождение было куда глубже, чем хрущевская оттепель 56-го. Должно быть, эта глубина может оправдать многое. Тем не менее, это была всецело негативная свобода, и она вылилась в мощнейшую разрушительную волну. Появилась ли вообще с тех пор — со второй половины 80-х, конструктивная свобода, «свобода_для»? По-моему, это открытый вопрос. При этом Перестройка и 90-е были если не темными, то, несомненно, смутными временами. А 60-е — период ясный и светлый, время рассвета, тепла и созидания.

 

Но вернемся в лето 1982-го. Мало кто осмелился бы тогда заявить, что коммунизм уже наступил — а ведь прошло как раз двадцать с половиной лет с момента официального утверждения третьей Программы на XXII съезде. К тому моменту уже погасли лучистые 60-е: первый (но очень сильный) негативный сигнал прозвучал в 68-м, когда в августе советские танки вошли в Чехословакию, грубо прервав так называемую «Пражскую весну» и не дав тамошнему лидеру Александру Дубчеку построить «социализм с человеческим лицом». Уже успел пробулькать застой (Брежнев умрет в ноябре-82), а нового человека все никак не воспитали. И вот двое брачующихся будто бы решают: хватит надеяться в деле построения светлого будущего на государство, надо действовать самим. С тех пор траектории большой страны и маленькой новой социальной ячейки расходятся: в СССР бушует Перестройка, а эти двое строят свой собственный мир по заветам Морального кодекса, согласно тем принципам, которым их учили прежде, которые они унаследовали от своей эпохи: толерантность и критическое мышление, независимость и честность, искренность, добросовестность и преданность, нравственная чистота и скромность, гармония и красота, наука и искусство… И глядя уже из июня 2017 года на минувшие с 82-го 35 лет, вспоминая известный спор Троцкого и Бухарина о возможности построения социализма и коммунизма в отдельно взятой стране, хочу сказать: за всю страну не поручусь, она слишком велика, но построить общество нового типа в отдельно взятой семье — можно.

Екатеринбург — Пермь, июнь-2017

При подготовке использованы материалы книг «60-е. Мир советского человека» А.А. Гениса и П.Л. Вайля и «Ленин. Пантократор солнечных пылинок» Л.А. Данилкина.

Реклама