Но еще острее потрясало, изумляло, смущало и радовало меня великое открытие этого дня: Братство пребывало таким же несокрушимым, таким же великим, и это не Лео и не Братство покинули и разочаровали меня, но по своей же глупости, по своей немощи я дошел до того, чтобы ложно истолковать собственный опыт, усомниться в Братстве, рассматривать паломничество в страну Востока как неудачу, а себя возомнить последним ветераном и хронистом навсегда исчерпанной и ушедшей в песок истории, между тем как на деле я был не что иное, как беглец, нарушитель верности, дезертир.

Герман Гессе, «Паломничество в страну Востока» (пер. с нем. С.С. Аверинцева)

 

Когда он попросил его принять, Отряд существовал уже не первый год. У него уже была история, была своя слава. Ход Отряда был неплох: от наступал ровно и спокойно, продвигался уверенно, хотя бурных сражений на его счету до сих пор не было. Отряд принял его легко и тепло. Он же в то время был еще совсем юн и вспыльчив; его бунтарство, порой, раздражало бойцов, но Главный, глядя на эти выходки, лишь качал головой, удивленно и снисходительно улыбаясь.

Шли годы. Он учился, взрослел, вживался. Его прозвали Шпажистом.

В один день отряд вдруг замер, остановился. Снабжение стало хиреть. Никто не понимал, что происходит и куда двигаться дальше. А запасов для серьезного похода уже не хватало. Главный молчал. После нескольких месяцев ожидания истосковавшиеся бойцы начали разбредаться, лагерь пустел. «Вот нормальных здесь уже почти и нет, остаются только те, кому податься некуда — слабаки.» — резюмировал на прощанье один из уходящих, притворяя за собой дверь.

Податься Шпажисту, действительно, было некуда. Да он и не хотел уходить. Может, по наивной юношеской привязанности к идее Отряда, может, оттого, что в лагере остались одни лишь «ненормальные». Слабаки? Он так не считал; ему искренне нравилось оставаться с ними, пусть даже и в бездействии. Несмотря на простой было весело: сбросивший балласт жира, Отряд радовался своему подлинному единству, родству, концентрированной похожести, которую к тому времени не разбавлял ни один «лишний».

И вот Отряд снова двинулся в поход. Поначалу с трудом: путь лежал в гору, и надо было продираться сквозь безлюдные чащи, буреломы, полосы кустарника — все оставшиеся силы, все последние запасы без экономии были брошены на тот подъем. Затем идти стало легче: началось плато, бойцы взяли темп — сковывающих их шаг обозов уже попросту не осталось. Вихрем Отряд пронесся по равнине, вторгаясь в Чужие земли, жадно поглощая все попадавшееся на пути. Когда плато было захвачено, бойцы, уже подкрепившись, но еще не насытившись, и не думали сбавлять темп: сломя голову Отряд взлетал на холмы, не зная броду кидался форсировать незнакомые реки, с налета отбивал горные уступы. Куда и зачем рвался вновь почуявший силу Отряд? О направлении никто не заботился, проложенные тропы никто не отмечал на картах, а записи в бортовой журнал делались лишь эпизодически. Главное — движение, главное — темп. И отряд его держал: надрывно весело, отчаянно.

Вторгаясь вылазками в Чужие земли, Отряд не замечал ни их устройства, ни их законов; не считался ни с какими препятствиями, в лоб разбивая возникающее сопротивление. Пусть дело и обстояло на окраине, Чужаки Отряд заметили. Бойцы Отряда вселяли страх: их варварская дикость, необузданность, легкость и совершенное бесстыдство наводили на противника оторопь. Отряд стали чаще подстерегать ловушки и засады: Чужаки ждали, когда в прыжке, в широком взмахе оборона Отряда раскроется, и в образовавшуюся брешь можно будет уколоть ядовитым кинжалом. Уколов сыпалось все больше, но ни один из них не принес Отряду серьезного урона. А на открытое сражение с Отрядом мало кто отваживался.

Иных бурная жизнь Отряда привлекала, гимны и лихие песни бойцов становились популярными у местного населения. Сначала к Отряду стали примыкать одиночки — без роду, племени, нравственности, ищущие лишь наживы. Затем потянулась молодежь: энергичным, но не знающим куда себя деть, Отряд указывал направление, зажатым позволял раскрыться, пробуждая их и разжигая. Главный всячески поощрял этот процесс; а Шпажист оказался среди тех, с кого писали Историю о Героях-Основателях, чтобы на мифах об их подвигах воспитывать новообращенную молодежь. Шпажист и сам поначалу занялся взращиванием молодых, но быстро отступил: он любил стремительные и яростные схватки, а такие лучше затевать малочисленной сплоченной командой Летчиков, в которой каждый без лишних объяснений знает свое место, свою роль.

Когда Главный назначил Шпажиста Младшим лидером, никто не удивился.

Отряд разрастался. Движение, и раньше не отличавшееся последовательностью, стало совсем хаотичным. Строй разваливался. Шпажист был вынужден метаться из стороны в сторону, чтобы хоть как-то контролировать растянувшиеся обозы, расползающиеся фланги. «Динамика; нужно держать динамику! — Начинал все собрания Главный. — Это — наша сила, это корень нашего успеха!». Шпажист и сам не меньше Главного любил вихрь сражений, но как в теперешней ситуации было удержать динамику? Уже немаленький Отряд надо кормить, значит, так лихо без обозов, как это было в прежние времена, не поатакуешь. К тому же, набранная молодежь далеко не вся была сильна и ловка, как то требовалось для стремительных атак. Кроме того, Главный навешивал на каждого юнца столько же обязанностей, сколько поручалось и опытному бойцу. Конечно, молодежь не справлялась. Разгребать недоделанное приходилось Шпажисту.

«Куда мы идем? Что мы делаем? Что будет в конце, и есть ли конец у этого похода? Зачем нам это все?» — спрашивало новое поколение у Младшего лидера. Он лишь отмахивался: глупые, безверные… Что с них взять? Ведь когда поредевший и ослабший Отряд стоял лагерем в безвременьи у подножья Горы, когда не было и намека на грядущие победы, мы не задавались такими логичными банальностями; мы отдали свои сердца Отряду, мы поклонялись нашему Единству как божеству, и не ради чего-то, а в искренней чистоте. Откуда ж было этим юнцам прочувствовать нашу веру?

Постепенно Главный стал отдаляться. Все реже его можно было видеть во главе атаки; все больше приказов исходило из его штабного управления, почти все они назначались Шпажисту. Он по-прежнему был обязан контролировать растекающийся контур Отряда, однако призывов держать динамику удара стало меньше. Зато теперь ему приходилось выступать от лица Главного во многочисленных переговорах, вести путанные каверзные переписки с завистниками и как-бы-союзниками, терпеть лицемерные приемы у холеных штабников-Чужаков.

Этот притворный политес действовал на Шпажиста отравляюще. Он был бойцом, захватчиком. Утонченным, дальновидным, хладнокровным и терпеливым — но все же бойцом. Он был научен вести разговор оружием, а не протиранием расписного мундира за столом переговоров. Территории он привык захватывать, а не выторговывать, дороги —прокалывать напрямик, а не договариваться о транзите через нейтральную область. Что это вообще такое — «нейтральная область»?

Шпажист сделался мрачным, раздражительным, капризным.

Он пытался поговорить с Главным. Несколько раз он заводил разговор, но всякий раз неуверенно и безрезультатно. Во-первых, Шпажист боялся создать впечатление, что порученные обязанности для него слишком тяжелы, что он не справляется. Во-вторых, он всякий раз спотыкался о вопрос Главного «Хорошо, допустим, ты прав, но что тогда ты предлагаешь делать Отряду?» Предложить ему было нечего: он, действительно, никогда не замахивался на то, чтобы иметь собственное целостное видение судьбы Отряда. Предугадать расклад сил в сражении, спланировать бросок — в этом ему не было равных. Но политика, пространные речи про миссию и стратегию — все это наводило на него тоску, а то и вызывало презрение. На терзающие его вопросы он хотел иметь прямые и ясные ответы, но в глубине души подозревал, что их уже не существует. Не получил он их и от Главного: каждый раз лишь широкую улыбку с прищуром и — «ну ты же сам все хорошо понимаешь». В каком-то смысле Шпажист и правда все понимал, но сердце его требовало совсем другого понимания — свежего, кристального, острого, а не разбавленного ядом двусмысленности, не утопающего в многословии.

«Я так больше не могу, я ухожу.» — вдруг однажды заявил Шпажист. Все поразились такому решению. Он и сам был немало удивлен. «Ну, иди…» — сдержанно отозвался Главный. Идти Шпажисту по-прежнему было некуда.

Потянулись дни затворничества. Длинные, однообразные пустые мгновения безделья. Будто мучительное нервозное ожидание. Но ожидание чего? Разве что-то могло пробиться к нему, ушедшему в глухую оборону? Неужели это навсегда, неужели это никогда не кончится? — терзался он, доводя себя до бешенства. Но не перед кем было стучать кулаком по столу, хлопать дверью. Зато никто теперь не докучал глупыми вопросами, не раздражал бездумными оплошностями, не нагружал противоречивыми указаниями.

Сначала к Шпажисту регулярно обращались из Отряда: то Главный напишет, то надоумит прийти кого из Летчиков. Просили вернуться, предлагали разные роли и должности. После таких визитов Шпажист становился очень взволнованным, несколько ночей не мог заснуть, однако никому свои метания не показывал: при каждом разговоре он надевал маску безразличия, прятался за непроницаемой стеной гордыни.

Один за другим он отсекал все каналы, по которым до него могли дойти слухи о жизни Отряда.

Дни слагались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы. Вот и перестали его звать обратно. Казалось бы, наступила долгожданная независимость, полная свобода, и даже прошлая жизнь отказалась от попыток вернуть Шпажиста на прежнюю колею. Он еще вовсе не стар — начинай новую жизнь! — но руки его совсем опустились. Запасы его были скудны и никак не пополнялись. Он перестал выходить из дома, днями напролет сидел в постели, завернувшись в старое шерстяное походное одеяло и разложив вокруг себя свой прежний инструментарий — грозный и изящный одновременно, идеально отточенный, который он так любил и берег, и которой служил ему в боях верой и правдой. Однажды он было решил его распродать — чтобы хоть как-то улучшить финансовое состояние, и, может, наконец избавиться от терзающих фантомов прошлого. Но покупателей так и не нашлось — в современном мире такое оборудование не было востребовано.

Как всегда в конце весны Шпажист получил приглашение на ежегодные торжества во славу Отряда. Приглашение было адресовано ему лично, но в это «лично» он не верил: подобные бумаги готовились серийно и рассылались пачками. «А вот схожу-ка я к ним в этом году!» — неожиданно для самого себя вдруг заключил он.

На праздник Шпажист намеренно опоздал. Когда он вошел в лагерь, торжества был в разгаре. Отряд, заметив пришедшего и распознав в нем бывшего Младшего лидера, разразился бурным ликованием. Волна объятий и поцелуев сбила его с ног, закружила и увлекла в самый центр праздничного буйства. Главного уже не было: он поприсутствовал лишь в самом начале — скороговоркой произнес хвалебный спич и, сославшись на срочные дела, укатил со своей свитой. Оно и к лучшему — рассудил Шпажист.

Он не верил происходящему: неужели он снова дома? Неужели это — тот самый Отряд? Братство? Единство? Неужели они его не забыли и готовы принимать как раньше? Казалось, все было по-прежнему: Отряд пел те же гимны, чествовал тех же ветеранов и даже оплакивал все тех же ушедших героев, что и во времена Шпажиста. Будто и не было лет добровольного изгнания, будто за время его отсутствия не произошло ничего серьезного. Он и сам от приступа счастья чуть было не затянул боевую песню Летчиков, но сдержался.

Когда первая волна приветствий утихла, Шпажист принялся осматривать лагерь: небогато, да и бойцов осталось совсем немного. По его прикидкам, с прежних времен должно было вырасти минимум два новых поколения, но молодежи в лагере оказалось совсем немного. Та, что была, вела себя незаметно, лишь иногда подхватывая пение ветеранов. Странное дело: неужели у них нет своих песен? Неужели у них нет новых побед, новых героев? Не может не быть! Но отчего же они не стремятся их воспевать? — недоумевал Шпажист, разглядывая молодняк. Он пошел по периметру лагеря, приветствуя часовых. Среди них оказалось несколько старых Летчиков, тех, среди которых он когда-то вырос, — все они очень тепло приветствовали бывшего Младшего лидера, но почти сразу тупили взгляд, смущенно и грустно улыбаясь. Почти все они были уже пьяны (на посту!), а их осанка и фигура выдавала, что уже многие месяцы, а то и годы, они проводили уныло сидя в тылу.

После ухода Шпажиста должность Младшего лидера некоторое время пустовала, но потом ее занял Кот. Это был заслуженный и прославленный боец, в Отряд его взяли незадолго до появления Шпажиста. Кот был умен, практичен и очень тщеславен. Не смотря на присущую его характеру леность и вальяжность, он обладал огромной работоспособностью. Поговаривали, что время от времени он успевает подрабатывать и на Чужаков, но, разумеется, не вопреки интересам Отряда. В прежние времена Кот с Главным плохо ладили; Шпажист всегда относился к Коту с искренним уважением, хотя близкими друзьями они не были. В тот день Кот, в отличие от большинства, выглядел бодро и свежо.

— Отряд по-прежнему ведет весь этот бессмысленный треп с Чужаками? Как ты их терпишь? — спросил Шпажист. Кот лишь передернул плечами. — Но ведь это позорит нашу Честь, позорит Славу Отряда!

— Ты, конечно, прав. Раньше я и сам судил не иначе. Когда мы только разворачивали наши походы — после подъема на плато, помнишь? — я поклялся себе, что отныне буду подавать руку только настоящим бойцам, только людям чести — как ты, как все Летчики, да даже и Главный, хоть я его и не любил. Но позже я обнаружил, что таких людей почти не осталось. И буквальное следование обету привело бы меня в изоляцию. Но попадать в изоляцию я не хотел — я хотел жить. Поэтому я стал приспосабливаться.

Шпажист не стал задерживаться в лагере надолго; пока все еще могли держаться на ногах, он распрощался бодрым тоном, пообещав скорую новую встречу. И поспешил домой. Вернувшись, он, не снимая дорожного плаща, сел за рабочий стол и сделал запись в дневнике: «Я будто сорвался после долгой завязки. Вожделенная доза после многолетнего сухого ада. Но взлет отдохновения оказался нежданно коротким, а горечь послевкусия — невыносимо едкой. Я чую, как уже надвигается тяжелейшее похмелье. И дай мне бог его пережить.»

Не дал. Отступник — о торжественном погребении не могло быть и речи. В могилу молча положили лишь старое походное одеяло.

Екатеринбург, июнь-2017

Реклама