Тине

Не проходит никак. Мелочь вроде бы, пустяшный гнойничок был, а теперь вспухло так, аж рот закрыть не могу: будто теннисный шарик между верхней губой и носом вставили.

Антибиотик не помог. Страшно. Очень страшно, до обморока.

— Надо поспать. Сейчас все равно мы ничего не решим — поздно уже. Отдохни.

— Не могу. Паника.

— Я б на твоем месте сейчас просто поплакала, и отлегло бы.

— Не умею я так, не получается!

— Ну ты ведь как-то плакал, когда стихи читал. Давай я тебе стихи почитаю.

Часа два мы читали друг другу стихи, сидя на кровати под одеялом. В основном, Бродского, еще Ахматову, Кушнера… Расчет оказался верным: слезы навернулись, дыхание перехватывало прямо посередине строчки. А после — действительно, отлегло, и я смог заснуть.

Утром меня увезли на «скорой».

 

***

В приемной у ЛОР-кабинета толпа, шум, хамство; всевозможные увечные с перевязанными головами, разбитыми лицами. Я совсем раскис.

— Ого, как разбарабанило! Это ты к нам по адресу. В больницу придется лечь обязательно, готов?

Готов. Точнее, не то чтобы я предметно к госпитализации готов— я уже просто ко всему приготовился, лишь бы вернуть лицо в прежнее состояние, ну и раз «обязательно», так при чем тут моя готовность?

— Вот здесь подпиши согласие на вскрытие очага воспаления, здесь — заявление на пребывание в стационаре.

Вскрывали меня прямо в ЛОР-кабинете. «Держи лоток — прижми его к подбородку и не дергай». Укол с анестезией под перегородку носа — от неожиданной сильной острой боли брызнули слезы. «Ой, не реви!». А как стали делать надрез, я опять подступил к обрыву обморока. Мелькание скальпеля и щипцов, по лицу что-то течет (из-за анестезии никак не разберу, откуда и обильно ли), перед глазами стреляют искорки, стены плывут, а кто-то постоянно заглядывает в кабинет и хлопает дверью… «Дренаж, скорее! Тампон, быстро!.. — я так сильно вдавил выданный мне лоток в подбородок, что вмятина под нижней губой исчезла только на следующий день, — И повязку сразу, а то он сейчас свалится уже!». Но я сдюжил.

Меня перевязали маской-намордником и направили на экспресс-анализы. Пока я сидел у дверей лаборатории и ждал результатов, повязка напиталась кровью, стала тяжелой и липкой.

— Так, ну, тут все хорошо у тебя вроде бы, значит, обычный общий режим. Вот история — отдашь сестре на посту в отделении. У лаборатории, где сейчас кровь сдавал, переход — по нему до конца и там на первый этаж — в ЛОР-стационар.

— А надолго?

— А это как заживать будешь! Дней шесть-семь обычно.

Я пролежал девять.

 

***

В стационаре чистенько.

Население отделения, в основном, мужское. Оно и понятно: самая частая процедура здесь — операция по исправлению поврежденной перегородки носа. А ломают носы, ясное дело, в драках.

Хотя истории бывают всякие: вот простоватый добродушный водитель за пятьдесят. Ему нос овчарка разорвала. Своя. Он из дальнобоя вернулся — псина так возбудилась, прыгала, в лицо лизала, ну и зацепила ноздрю клыком.

— А что я с ним сделаю? Он же нечаянно, он же радовался, давно меня не видел…

— Ты, Володь, как из больницы сейчас выйдешь, ты домой-то осторожно заходи — а то откусит он тебе еще что-нибудь!

Наша палата большая и светлая — шесть человек. Судя по планировке, изначально это и не палата вовсе, а операционная была. К ней примыкает еще комната — на четыре кровати. Загрузка полная.

Есть и женские комнаты. Женщины, как правило, лежат с ушными болезнями. Говорят громко, а сами все равно не слышат — раздражаются; кто уже поздоровее — обеспечивают канал связи с сестрами.

Но есть и те, что ждут операцию на перегородке. Сначала я на них не обратил внимания. Тихие, незаметные, они не прятались, но и внимания лишнего к себе привлекать не хотели. Обыкновенные женщины, тётеньки, вполне аккуратные, прибранные. С синяками под глазами и поломанными переносицами — у нас в ЛОР-отделении и по соседству в отделении челюстно-лицевой хирургии. Кто их так? Неужели дома?

 

***

Кормят неплохо: на голод жаловаться никогда не приходилось, да и сготовлено вполне пристойно.

Еду подают в подносах-контейнерах с секциями и крышками. Быстро и удобно — все уже расфасовано по секциям лотка, заряженные лотки разложены по стопочкам: общее питание, диабетическое, жидкая пища, еще какое-то специальное меню…

Когда все, получив свои контейнеры, рассаживаются по кроватям и приступают к трапезе, отделение погружается в скрежет — ложки, вычерпывая пищу, скребут по фактурному пластику подноса очень звонко. Унылый, сиротливый звук.

 

***

Первый осмотр. Страшно: там же дыра посередине лица! Больно ли дренаж менять? Надо ли разрез увеличить (а вдруг)? Мнусь перед кабинетом.

Перевязывает интерн (лечащий врач на операциях). Анна Алексеевна. Ну Аня. Лица не видать — сверху шапочка, снизу маска, между ними большие очки, а глаза за ними совсем юные. Боится пуще моего: вокруг кресла белеют горки ватных тампонов — она их роняет, не успев донести в щипцах до лица пациента. Но, донеся, с раной работает аккуратно. Как там у меня дела? Да вроде нормально…

 

***

Макс — здоровенный накачанный мастер-строитель, без малого сорок, из области. Обычная история: выпил, нарвался — разбили пол-лица. Операция плановая, он ее очень боится, чего не скрывает.

— Как по ебалу получать — дак не страшно было. А как про операцию думать — очко так сжимается, что иголка не пролезет!

От волнения много болтаешь; Макс все мужское отделение опросил про эти операции: как к наркозу готовят, как потом от него отходишь, долго ли есть не можешь, можно ли курить, какие инъекции прописывают, когда тампоны из носа вынимают…

Каждый вечер Макс звонит дочке и обстоятельно расспрашивает про школьные уроки и домашние задания. Не пропустил и тот, когда едва успел отойти от наркоза. С женой говорит нежно, но гораздо быстрее.

Я у него зубную пасту таскал, пока своей не обзавелся.

 

***

В больнице никто ничего не объясняет — просто выполняй установленный распорядок. Подъем — уколы — анализы — завтрак — процедуры — второй завтрак — осмотр — обед — уколы — сон.час — посетители — ужин — уколы — свободное время — уколы — отбой. Потому что так надо, это же больница, здесь все в свое время, вы вообще флюорографию проходили? Нет? Потому что не надо глупых вопросов задавать, вот вам направление — завтра после обеда к двум пройдете через приемный покой, потом прямо-прямо-прямо, около 37 кабинета вниз на первый этаж, там по указателям, снова вниз в подвал, ну там спросите. Идите уже, давайте!

Порядок поддерживают сестры — жрицы заведенного ритма. В чем его смысл? Почему у меня именно эти назначения, какова продолжительность курса антибиотиков? Ты в больнице: вот когда врач скажет выписать, тогда и выпишут, а сейчас ягодицу приготовь, терпи, все — держи ватку. Следующий!

Через какое-то время этот ритм и для нас стал естественным, и мы со рвением посвящали в его тонкости вновь прибывших. Все это отчаянно напоминало пионерский лагерь. И еще — немного — плацкартный вагон.

 

***

Рядом со мной койка татарского дядьки. Пенсионер-пенсионер. Очень рассеянный. И по возрасту уже глухой, да еще и лежит с отитом — не дозовешься.

Когда меня только уложили после заселения, он стоял посреди палаты у стола и чистил мандарин. Как он его потом поглощал — то был целый радиоспектакль (мандарин, зараза, костлявый, видать попался!). Он всегда очень шумно ел: размеренно, с удовольствием прихлебывая и причмокивая. Может, его кормили вкуснее нашего? Питание у него было специальное, диабетическое.

 

***

Нос перемотан, дышать можешь только ртом. Спать получается лишь по часу-полтора: губы, рот, гортань — все высыхает, приходится просыпаться, пить, смазывать губы бальзамом. Есть тоже удается с трудом: либо жуешь, либо дышишь. К тому же повязка вечно лезет то в ложку, то в кружку; стоит ей коснуться жидкости — тут же все впитает. И ходишь потом с компрессом из борща до следующей перевязки.

 

***

В уборной стены обиты дешевыми пластиковыми облицовочными панелями. От нагревания материал коробит волнами — он прижжен во многих местах, видимо, спичками, зажигалками, сигаретами. В основном, в районе унитаза. Зачем?

 

***

Серега — автомеханик лет тридцати пяти-сорока. Активный, бодрый, молодцеватый. Слегка грубоват, но в пределах нормы общественного комфорта. Затянул простуду — заработал гнойное воспаление в ушах. Его, вообще-то, уже вылечили, даже все инъекции отменили, но не выписывают — то ли бюрократическая проволочка осталась, то ли не все выпускные анализы сдал. Серега мается от безделья: смотрит ролики на ютюбе (про настройку автомобильных двигателей), перешучивается с сестрами, Макса подбадривает (они здорово сошлись). Курить бегает каждые полчаса.

И постоянно перезванивается-переписывается с женой. Вообще-то она врач-стоматолог, но сейчас лежит в онкологическом отделении.

 

***

На перевязку. Сегодня опять интерны осматривают. Говорят, что наша врач вчера весь день в операционной провела, а потом еще дежурила в ночь, так что сегодня ее тут не будет, скорее всего. Точнее, я надеюсь на это.

Толпимся у перевязочной, человек двадцать. За окнами, кажется, совсем весна — в отделении оживление, дядьки перешучиваются, а, может, это в ожидании обеда. Вдруг из соседней палаты:

— Что это за херня на мне?! Он там ваще псих что ли? Как набросился! С ножом! —истошный вопль, — Кто тут у вас главный? Где генерал?! Дайте мне автомат! Я в Сирию поеду! Воевать поеду! — и еще какие-то надрывные нечленораздельные возгласы.

Мы притихли. Из ординаторской выскочил молодой врач, интерн и сестра — из перевязочной, и побежали в палату. Успокаивать: не все после наркоза сразу в себя приходят, бредят.

Нас бы кто успокоил после такого.

 

***

Почти всем в отделении колют курс антибиотиков: очень болезненные инъекции три раза в день. В ягодицу — после укола из процедурной все выползают, подволакивая ногу. Кто ближе к выписке — про этот антибиотик байки травят, от которых новички впадают в дрожь. Тот же Макс: он, помимо страха самой операции, еще и от перспективы курса уколов начинал трястись.

На очередной укольной сессии: перед кабинетом стоит мальчик-старшеклассник, только-только после операции — повязка вся кровавая, наслушавшийся рассказов про зверскую инъекцию. Высокий, тонкий, чернявый — фамилия у него грузинская. Лицом бело-зеленый — боится аж шатается.

— Да не трясись уже! Ты хоть родной язык-то знаешь? Не знаешь? А я сейчас научу! Повторяй! — сестра Жанна тоже грузинка — грузная громкая тётка средних лет. Кавказский говорок у нее мигающий: иногда она его будто забывает включить.

Не сработал отвлекающий маневр — грохнулся мальчик. Усадили в кресло, укатили в палату.

 

***

Ходил на флюорографию. Это на другом конце больничного комплекса — надо пройти через весь квартал. Пару раз заплутал в переходах, пропустил нужные лестницы. Целое приключение!

Главный корпус больницы величественный, сложный и красивый: советский неоклассицизм конца 50-х, архитектурный проект Югова и Рейшера. Притихшие посетители, стайки студентов-медиков.

По стенам портреты врачей. Вот этого улыбчивого айболита в усах и очках я у нас в отделении часто вижу — профессор Мальцев. Точнее, Мальцев-сын. А Мальцев-отец когда-то наше отделение основал, потом и кафедру при нем; был главным ЛОР-специалистом в Свердловске.

 

***

Наконец смотрела врач. Надежда Васильевна.

— У-у-у!.. Нда-с, — сняла с меня повязку. Ни черта не обнадеживающая реакция доктора!

— А Аня говорила, что там все хорошо, гноя нет…

— Ну ага «нет», а это что такое? — и тянется за каким-то пыточным инструментом. — И не Аня, а Анна Алексеевна. Не вертись, стрекоза!

— Так страшно же!

— Ты, Глебушка, меня не бойся. Я нежная — я не интерн и не ординатор, а твой лечащий врач. А сейчас очки сними и потерпи. — Потерпел, куда деваться-то.

И стало спокойней. Может, оттого, что впервые за четыре дня ко мне обратились по имени.

 

***

Когда врач перевязывала, повязку сделала щадящей: у меня открылась более-менее здоровая ноздря, и я смог дышать носом. А значит — нормально есть и спать.

Но! Я стал чувствовать запахи… Душевая-то в отделении есть — облезлая, маленькая, но все же вполне рабочая. Вот только не востребована она «постояльцами» почему-то. Ассоциативная связь нашей большой палаты с плацкартным вагоном усилилась.

На следующий день попросил Анну Алексеевну сделать такую же облегченную повязку — сделала, удивилась, что держится.

 

***

Дядька Харченко. Он рядом с татарином лежит. Большой, грузный, с вываливающимся пузом. Поначалу он совсем молчал, почти ничего не ел и все время лежал. Дышал только ртом — громко и тяжело, часто заходился мокрым кашлем, а после сплевывал кровяные сгустки. Сплевывал он их в лоток с каким-то раствором, который всегда стоял на окне у его кровати. Восстановив дыхание, он тяжело — с болью — вздыхал; затем накрывал полотенцем глаза и пытался уснуть.

Сегодня ему вынули из носоглотки не то трубки, не то тампоны — Харченко немного ожил: поел, с нами начал общаться, по телефону звонить стал. Голос у него низкий, нутряной и какой-то булькающий.

Жена у него тоже толстая, быстро семенит короткими ножками. Она приходит, ставит ему в тумбочку какие-то пакеты, садится рядом на кровать. Они сидят в одинаковых позах вполоборота, долго и неподвижно, говорят мало.

— Чё Димка?

— Вчера опять датый пришел. Сразу спать. Деньги, видать, давали. Я посмотрела — там тыщ тринадцать у него было. Что это за работа? Он даже тридцать в месяц не получает!

— Да… А та сучка?

— Не знаю, вроде не появлялась, не звонила.

Тяжелый вздох с болью. Молчание.

И дальше сидят — смотрят каждый в свою точку. Угрюмые стареющие бегемоты.

 

***

После вечерней сессии антибиотиков Жанна устало бредет к сестринскому посту из процедурной, тяжело переваливается с ноги на ногу.

— Ты-то чего хромаешь?

— Так у нас отходы не положены: что вам не вколола — все себе! Выбрасывать нельзя!

С чувством юмора у нее порядок. Перевязывали зататуированного паренька, тот рассказывал, какие татухи откуда: это — первая любовь, эту в Тайланде набил…

— Ты как от нас выпишешься, тоже на память что-нибудь сделай. Вот Жанну нарисуй!

— Ой, ты посмотри на него! Тощий какой! Разве я сюда влезу?

 

***

Суббота. В отделении пусто. Серегу давно уж выписали, вчера — Макса и татарского дядьку. А кто на плановые операции — поселят только в понедельник.

Кто-то просто отпросился до вечера домой съездить: с утра вызывали такси — называли адреса. Меня аж передернуло от названий знакомых районов и улиц. Все это время, оказывается, я был в своем городе! Удивительно: до сих я совсем не сознавал ни места, ни времени, в котором нахожусь. Будто я в лимбе, будто меня отлучили от жизни и поместили в маленькое небытие…

За что мне такое?

Или: для чего?

И когда кончится?

 

***

В смежной палате ретро-радио бодро поет голосами краснознаменных звезд о радости труда и светлом будущем. Трое соседей ведут эмоциональные разговоры в духе «а я-то в советские времена — о-о-о!». Двое — инженеры за шестьдесят; дисциплинированные, но очень ворчливые. А вот третий — паренек лет 25. Странный малый.

Он женат на женщине много старше своего возраста — я ее видел. У нее есть дочка, которую он «с трех лет воспитываю, конечно, она меня папой зовет», — рассказывал он как-то сестрам в процедурной.

Эля (меняя ему повязку): Молодец! Так и надо! Конечно, детей надо воспитывать, а не бросать!

Жанна (в полголоса, вкалывая мне гепарин в предплечье): Да тебя б самого еще воспитать сначала…

 

***

Еду́ по отделению на большой тележке развозят, чередуясь, трое женщин: две тётеньки пенсионного возраста, а одна — молодая девушка. Очень миловидная: нежная молочная кожа, темно-русые волосы и четко очерченные брови, большие темные грустные глаза — как у коровы, и никакого макияжа. Тихая уютная народная краса. Скромница. Прононс южанский, мягкий — говорят, она из Донецка, приехала на Урал недавно — когда на родине началась гражданская война.

Ко мне она явно благосклонна: к первому подойдет, улыбнется невзначай (розовея), слово какое скажет… Ну а какие тут возможны знаки внимания? Очень ограниченный арсенал.

Обычно она развозила завтраки или обеды, а тут ужин прикатила. Ужин подают рано — в пять-полшестого, в это же время к нам приходят посетители — с пяти до семи. Разумеется, у меня была Тина, и мы сидели, слепившись, в коридоре на подоконнике. Дончанка, узрев сию картину, сунула мне контейнер с едой и обиженно бросила: «Сначала кушайте, возвращайте мне поднос, а потом общайтесь! Я вас ждать не намерена!»

 

***

В процедурной. Ставят гепарин — препарат, разжижающий кровь. Инъекция неболезненная, но в местах укола остаются крупные красно-зеленые синяки. Эля, вынимая шприц из моего плеча и разглядывая покрытую синяками руку:

— Слушай, а тебе когда гепарин колоть начали?

— С понедельника, сразу как положили.

— Как с понедельника? (Называет вслух дни недели и на каждый загибает палец). И утром сегодня приносили? (Семичасовые инъекции проходят не в процедурной: сестры приносят заряженные шприцы прямо в палаты).

— Ну да.

— Это ж пятидневный курс! Я тебе сейчас уже второй лишний укол поставила!

 

***

В ночь на воскресенье я вычихнул из разреза дренаж. Видать, он был плохо прижат тампоном. Выплюнул его, положил в салфетку на тумбочку. Что же делать? Наверное, лучше сразу сказать сестрам — а то мало ли что…

Иду по темному коридору, в раскрытой выставленной вперед руке салфетка, на ней — кровавая резинка. На встречу мне дежурный врач — заспанный молодой парень. Вот это удача! Я к нему.

— Я, кажется, дренаж вычихнул…

— Ой, фу! — отводя мою руку с салфеткой от своего лица. — Мне-то твой дренаж зачем? Вычихнул и вычихнул — выкидывай его к черту!

— А все нормально будет? Точно?

— Завтра на перевязке разберемся. Иди спи.

Ха! Легко сказать: спи! Уснешь теперь.

Перевязывал не он, а другой дежурный врач — седеющий дядька за пятьдесят. Довольный собой и что-то напевающий («От Севильи до Гренады»?). Я, говорю, сегодня ночью дренаж вычихнул… — Дренаж? А ну и правильно: он тут больше не нужен совсем. Я сейчас тампон с мазью поставлю, пусть он часа три прогреет, а потом доставай его смело, чтобы ранка уже сама заживала.

Ура!

Так ведь Пасха сегодня! Ну, воистину.

 

***

Николай Донатович жизнелюб. Со вкусом, с чувством. Есть люди, которые излучают оптимизм и положительный настрой во всем; это сложно выразить словами, но как только сталкиваешься с ними — распознаешь в секунду. Николай Донатович из таких.

Всю жизнь круглый год рыбачит: «это не увлечение, а стиль бытия». Баню любит. Любит готовить и вкусно поесть. Садоводит — урожай, заготовки… «Я почти все лето на даче живу, а то и до октября. Не люблю город. На работу разве что ездить неудобно — пробки».

— Всем наши уральские леса хороши: ни змей, ни скорпионов, ни джунглей тебе непролазных. Единственное — клещи. Вот не боюсь я их: постоянно с себя снимаю, иногда впившихся — ну а что делать? Прививаюсь регулярно, конечно. А однажды не повезло: я сначала долго понять не мог, что такое? Вроде и не простуда, недомогание такое противное, внимание рассеянное. Когда у дома перекрёсток на красный проехал — понял: что-то не ладное. Болезнь Лайма, от нее не привьешься. И на четыре недели в больницу. Капельницы по шесть раз в день, встать вообще сначала не можешь… Ну ничего, потихонечку поправился. Выписался, выхожу из больницы, смотрю — мой автобус подходит, я и пробежался до остановки. Сел в него — что-то голова закружилась. Приезжаю домой — температура под сорок. И еще на две недели в больницу. Потому что нагрузку дал, пусть и маленькую — нельзя было. А все равно клещей не боюсь, что, мне теперь в лес не ходить что ли?

Потом он бросал курить, а как бросил — через месяц инсульт. «Вообще-то, я не думаю, что это связано было».

Его дядя — известный свердловский архитектор середины прошлого века, уж за 90. А голова светлая, и память в порядке: сейчас вот воспоминания пишет (машинка у него портативная — еще военная!), надо бы издать…

А еще у Н.Д. есть старый (16 лет!) склочный терьер, и недавно его водили к собачьему стоматологу.

Телефон Николая Донатовича не затыкался (как, впрочем, и его владелец) — родные, друзья, коллеги. Каждый день его навещали жена и младшая дочь — приветливые дамы. (До появления Николая Донатовича, я, кажется, был единственным в отделении, к кому приходили ежедневно, а то и не по разу на дню, — и это был один и тот же посетитель). А сегодня к нему приехала старшая дочь со всей семьей — мужем и двумя детьми трех-пяти лет. Женщина достала из пакета пластиковую коробку — там обнаружились разукрашенные яйца, она раздала их детям, и те со словами «С праздником!» поднесли по яйцу каждому в палате.

 

***

Понедельник. Харченко выписали, а я сдал все выпускные анализы.

Во вторник выписали и меня: на осмотре врач плюхнула мне обеими руками по плечам — всё, иди собирайся! Бумаги отдам после обеда.

 

Екатеринбург, апрель 2017

Фото с сайта rutraveller.ru

Реклама