На днях Фейсбук предложил мне добавить в друзья мою мертвую бабушку. В первое мгновение эта рекомендация меня удивила, затем возмутила и даже позабавила.

Хотя удивляться тут нечему: Фб-приложение лезет в список контактов моего смартфона, и тех из списка, кого нет среди моих френдов, но кто зарегистрирован в соцсети, предлагает добавить в друзья, а кого и в самой соцсети нет — пригласить в нее. Мне, правда, решительно неясно, что бы Фб делал, согласись я на это предложение: а́дреса электронной почты к бабушкиному имени не привязано, а указанный номер телефона — стационарный городской, так что даже СМСки слать на него не получится… Но дальше об этом пусть думают разработчики Фб.

Я никогда подробно не задумывался над проблемой цифрового прайвеси, точнее, не придавал ей большого значения. Хорошо, допустим, «там» про меня «все» известно: огромная часть моей деятельности сразу же происходит в цифре (хранить ее совсем несложно), встроенный в смартфон навигатор отслеживает все мои перемещения (тлф почти всегда при мне), и даже пусть микрофон в смартфоне круглосуточно подслушивает и ведет запись. Но что с того? Отметем банальное вредительство в духе воровства пароля от интернет-банка — вероятность этого события вполне сопоставима с обычным уличным/квартирным грабежом, а в прежние времена наличности мы имели при себе много больше. А по большому счету? Открывается возможность меня смоделировать и предсказать, угадывать мои мысли? В чем-то предугадать, разумеется, удастся — так это и раньше было не сложно; но полноценно — вряд ли.

Ляпы в духе предложений зафрендить мертвого человека наводят на мысль, что с интерпретацией с этой «всей» информации «там» полный бардак. И бардак этот не случаен и не является временной недоработкой, но есть следствие сущностной невозможности смоделировать человека. Ведь машинные методы — суть механизмы рассудочного мышления. А живой (подлинно живой) человек к одному лишь рассудку не сводим. А кто сводим — человек ли?

 

В фильме «Элегия жизни» (2006) Мстислав Ростропович в беседе с режиссером Александром Сокуровым так говорит о современном исполнительском искусстве: «Сейчас все играют примерно одинаково: японцы играют так, как мы играем, жители Мексики тоже играют примерно так, как мы играем. Потому что ценности становятся все более и более объединяющими землю».

Мне тоже видится, что сейчас все играют примерно одинаково, и не только в классической музыке (а, может, и не только в музыке). Действительно, можно рассмотреть эту ситуацию как победу искусства: подлинное произведение, как говорит классическая эстетика, как бы вырывается из своего времени и своего окружения, достигая общезначимых вершин, трансцендентных идеалов. Поэтому его влияния не избежит ни иудей, ни эллин, ни варвар — который придет через полтысячи лет. Так что чем больше людей к произведению приобщится, тем сильнее «ценности объединяют землю».

Ростропович — глобалист-оптимист. Высказыванию про одинаковую игру предшествовал такой полушутливый его пассаж:

— А когда через 50 лет у нас приземляться инопланетяне, а еще через 50 лет пойдут смешанные браки, вот тогда мы станем просто землянами, и у нас будут одни паспорта. А у тех, кто будет с Марса или с Юпитера прилетать — у них будут юпитерские паспорта, марсианские паспорта. И тогда будет одна национальность — земляне будем называться. И тогда не будет войны за территорию, где хочешь — там и живи.

И ценности, хочется договорить за Ростроповича, тоже будут одни — те, что явлены великими произведениями искусства.

Однако классическая эстетика не знает понятия культуры, точнее, множественности культур. А ведь, по-хорошему, речь у Ростроповича с Сокуровым идет о произведениях европейского искусства. Которое — замечание от лица культурологии и антропологии — укоренены в европейской цивилизации, менталитете, национальном характере… Короче говоря, разве может исполнитель из принципиально иной культуры (азиат, латиноамериканец) передать всю глубину произведения, если те переживания, которые это произведение обусловливают, ему не доступны в полной мере, так как коренятся в чуждом ему мировоззрении?

Тем не менее, сегодня все играют одинаково. И вряд ли дело исключительно в росте межкультурной чувствительности и повышении взаимопонимания. Нет: мы наблюдаем копиизм, основная цель и забота которого — повторить технику исполнения, внешнее мастерство. Которое, как показывает практика, вполне отделимо от цельного тела произведения, а то и заменяет собой это тело. И как только мы обедняем произведение подобным образом, то взаимодействовать с ним становится очень легко. Во-первых, что уже давно происходит, оно оказывается пригодным для глобальной трансляции и репродукции — как раз об этом и говорит Ростропович. А во-вторых, несложно предугадать следующий шаг: вслед за копиизмом приходит формальная алгоритмизация и автоматизация. И это тоже наблюдается: машины уже не только исполняют, но пишут стихи и музыку. Но слушают ли?

 

Старшую ступень школы я отучился в математическом классе. Один из наших прославленных преподавателей часто с усмешкой повторял, что главная беда его жизни в том, что любимая дочь готовится поступать на филфак. Другой, еще более прославленный наш математик, за неимением дочерей и чувства такта прямо заявлял при любом удобном случае, что «гуманитарий» — синоним слова «дурак».

В те годы только-только начинало свое триумфальное шествие по отечественной системе образования тестирование как способ контроля знаний (никакого ЕГЭ еще не было). И тот второй широкую свою известность заработал как пионер разработки и внедрения систем тестирования в школьную программу по математике. Два года к ряду каждую учебную неделю на занятиях по профильному предмету мы решали десятки тестов. Стандарт: тридцать вопросов по возрастанию сложности, на каждый по пять вариантов ответов (правильный только один), час на решение. Бланк ответов (до сих пор мне снятся) — тридцать строчек по пять квадратиков — нужный штрихуешь. Затем на твой бланк преподаватель накладывает трафаретку с окошечками, и тут же про тебя становиться все понятно: угадал меньше одиннадцати — неуд, до половины — тройка, 15—18 — хорошо, девятнадцать и выше — отлично. Удобно!

Поступление в вуз — тестом. Профориентация — тестом. Тип личности — тестом. «Какой вы герой Булгакова?» — тест.

А потом жизнь делает кувырок. На ровном месте, просто так, вдруг. Оборачивается, становится лицом к лицу и говорит: «А вот и я, судьба твоя. Что делать будем?». И вроде бы ничего страшного не произошло: все живы-здоровы, войны нет и мир не рухнул. Только она стоит, ждет и смотрит в упор. И не то что правильного, вообще никаких вариантов не просматривается. Так откуда ж знать, что надо отвечать?!! Тянешь время, мямлишь что-то невнятное… бежишь, прячешься, зарываешься в песок от этого взгляда. Всё без толку.

Екатеринбург, февраль 2017

Реклама