Однажды я хорошо прочувствовал, что значит оказаться неготовым на интервью. По-настоящему неготовым. И до сих пор не знаю, как быть в таких ситуациях.

Я готовил большой очерк о крупном уральском НИИ. Он — один из первых промышленно-исследовательских организаций в регионе, с насыщенной заслугами и разработками историей, к тому же один из редких, сумевших не растерять собственности и коллектива в 90-е. И до сих пор институт активно работает над заказами из России, стран бывшего СССР, Индии. Надвигался двойной юбилей: самого института и спроектированного им огромного обогатительного комбината. Технология, по которой комбинат работает до сих пор, хитрая, ее разработка далась непросто, а когда наконец удалась, и комбинат был запущен, событие стало вехой для отрасли, а институт поднялся на всесоюзные вершины. Короче говоря, было из чего выписывать историю.

Много встреч, много разговоров, интервью. В том числе и с теми, кто в середине прошлого века работал над поворотным проектом: советские конструкторы, получившие высшее инженерное образование еще до того, как оно стало массовым — люди особой выделки. Если б я писал энциклопедическую статью к понятию «профессионал», то в качестве иллюстрации поставил бы фото кого-нибудь из этих отставных научных сотрудников, ГИПов и зав.лабов.

Были встречи и с нынешним менеджментом института. Одна из них с руководителем по научной части — дамой средних лет. Мы договорились встретиться с самого раннего утра, чтоб успеть побеседовать до какого-то еженедельного институтского совещания. Окей: оба явились без опозданий, замерзший на морозе диктофон сначала было закапризничал и отказывался включаться, но я с ним справился, и мы начали беседу. Вопросы у меня к ней простейшие, отвечает она на них тоже без прикрас и сбивчиво — раннее утро, плюс, наверное, грядущее совещание голову занимает. Но минут через десять после старта интервью она стала совсем скисать: «да-да», «нет-нет» — не более. Смотрю: локти поставила на стол, лицо в кулаки уткнула. Вам, спрашиваю, дурно, как помочь, говорю, а она, мол, да все нормально, сейчас отпустит, воды вот только подайте. Подал — не отпускает. Попросила сумку свою — протянул, она выкопала оттуда каких-то пилюль, приняла, и откинулась на спинку стула, тяжело дыша и зеленея. Кого позвать, может, говорю, что с вами происходит-то, и вообще, может, в скорую пора звонить? Не надо, говорит, в скорую, а интервью давайте пока прервем — и на дверь мне кивает. Я в растерянности одним движение смахнул со стола в сумку свои записи, карандаш, диктофон и вытек из кабинета.

Стою в коридоре с раскрытой сумкой в руке и не понимаю, что делать. Там за дверью человеку дурно; сама она попросила её оставить и никого к ней не звать, но мало ли что она просила. С другой стороны, а как я могу ей помочь? Я ж и самых банальных правил реанимации не знаю. А тут еще и неясно, в чем дело. Побежал до кабинета зам.дира по прессе. Он, видимо, только что пришел: стоял в куртке у распахнутого окна, курил и заряжал стоящую на подоконнике кофеварку.
— О, Глеб, привет, заходи. Кофе будешь?
— ХХХ, слушайте, я сейчас от YYY иду, ей что-то за разговором дурно стало, позеленела вся, меня выгнала… Может, сходите до нее? Помочь ей там как-нибудь, врача позвать?..
— Да не волнуйся ты так! Это у нее желудок опять, поди, прихватило — бывает. Не надо ее дергать сейчас, и все нормально будет. Сахар надо?

Он был прав: действительно, то был приступ гастрита или типа того, все обошлось, и по окончании совещания мы с YYY нормально закончили прерванный разговор. Вот только после обеда и на следующий день у меня были запланированы интервью с ветеранами института — а им всем за восемьдесят! Мне стало страшно.

Реклама