За границей я почти всегда говорю по-английски. Как минимум сначала и с незнакомыми людьми. Но если вдруг выясняется, что мой собеседник немного/неплохо владеет русским и не против его на мне попрактиковать, я с огромным удовольствием перехожу на родной язык. Говорить по-русски с иноязычным собеседником для меня большая честь и радость.

Возьмем мою прошлогоднюю штатовскую поездку: наша группа — чуть менее двадцати журналистов со всей Европы (в географическом понимании), которые несколько недель мотаются по США и перенимают заокеанский опыт функционирования СМИ. Без преувеличения — русский был вторым языком нашей группы. Для меня, представлявшего Россию, Володи, представлявшего Молдову и много лет проработавшего в Москве и Айнуры (Баку, Азербайджан) русский был родным — и это уже оказалось максимальным языковым совпадением в группе. Французский, чешско-словацкий, немецкий — на этих языках свободно говорили максимум по два представителя нашей молодой команды. Остальные языки были явлены только национальным представителем соответствующего государства: польский, македонский, венгерский, турецкий, исландский, румынский, мальтийский, грузинский, испанский, словенский.

На второй-третий день проявилось, что наша грузинская коллега Эка тоже прекрасно говорить по-русски. Сначала она не то стеснялась своего владения языком и долгого отсутствия разговорной практики, а, может, демонстрировала снобистское отношение к посткоммунизму и русскоязычию как объединяющей идее, но это быстро прошло, и наш дружный восточноевропейский блок окончательно сложился. А четверо из девятнадцати — это уже успех.

Довольно скоро выяснилось, что лучшая подруга нашей немецкой коллеги — русская эмигрантка, поэтому и эта наша спутница по-русски хоть и не говорила, зато неплохо нас понимала и, если было нужно, — впопад поддакивала (точнее, «подJAкивала»). Да и звали ее Верой — я уже не вспомню того длинного объяснения, почему у белокурой истинной арийки восточногерманского происхождения вдруг оказалось славянское имя, но сама она искренне радовалась, когда мы называли ее на русский манер Верочкой.

Постепенно все больше родства обнаруживалось между русским и западнославянскими языками: мы, говоря каждый на своем и чувствуя сходство корней, учились понимать друг друга. А ярко антикремлевского настроя молодой поляк в разговорах с «нашим восточноевропейским блоком» даже старался припомнить как можно больше русских слов. Их оказалось не так уж мало, чему он — их произносивший— радовался больше нас, тех, кому эти слова были адресованы. Однажды, когда после нудной аудиторной работы с американскими студентами-первогодками мы с предвкушением спешили на обед, я не досчитался Эки. «А где наша маленькая?», — кричу я Володе через коридор. Тот что-то отвечает, но параллельно меня переспрашивает коллега из Швейцарии (с чешскими корнями, судя по фамилии, а судя по имени — с еврейскими): «Gleb, did you ask «where’s the little one»?». Я оборачиваюсь к ней широченно улыбаясь и утвердительно киваю головой — в ответ получаю еще более широкую удовлетворенную улыбку. А наша коллега из Венгрии знала по-русски только одно слово «почему» (отчего так — опять же не вспомню, хотя уточнял) и очень умело им пользовалась: когда ей что-то досаждало или она была с чем-то резко не согласна, она картинно всплескивала руками и надрывно проговаривала: «Ну почему, почему?!?». Это было очень смешно.

Пик языковой гордости я испытал в мексиканском ресторане где-то в Аризоне. Там уже наш американский сопровождающий раскололся, что еще в 80-х целый семестр прожил в Ленинграде — стажировался в ЛГУ по обмену. И после очередной порции невесомого мексиканского пива Билл и Мацка (уменьш. от «Мария» в Македонии) под моим надсмотром на всеобщий fun стали выстраивать по-русски шуточный диалог. Тогда я вспомнил старую эмигрантскую шутку («Что за страна! Мы здесь уже две недели, а они все еще не говорят по-русски!») и понял, что вовсе это не шутка, а лишь небольшая недоработка.

Пермь, декабрь 2016

Реклама