С коморанами мы познакомились, когда впервые оказались на Адриатике. Комораны классные: они прекрасно плавают, отлично ныряют, разумеется, летают, и, по-утиному переваливаясь, ходят. А еще они очень смешно сушат перья на ветру, рассевшись по пирсам, причалам и лодкам, раскинув крылья, и тогда профилем напоминают геральдического орла. Разве что клюв у них прямой, длинный и тонкий, а не крючком по-орлиному. Вообще-то, по-русски их правильно называть бакланами, но, по-моему, это грубое и обидное название для таких чудны́х птиц. Поэтому мы предпочитаем называть их так, как услышали впервые — коморанами (словенск. kormoran).

Словенская береговая линия, если мерить ее со всеми изгибами суши, — чуть более сорока километров; по прямой — километров 15—17. На юге — хорватская Истрия, на севере — итальянский Триест. Мы остановились в окрестностях городка Пиран — на словенском севере истрийского полуострова. Там-то наше внимание и привлекли комораны. Небольшие (с утку или чайку), темные, плавают наподобие подводной лодки: если утки и чайки телом лежат на воде и ниже ее уровня держат лапы, то у коморанов над водой поднимается только голова на тонкой длинной шее, а вся тушка — внизу. А уж под водой, надолго заныривая за рыбой, они себя чувствуют едва ли не лучше, чем в воздухе. А еще я никогда не видывал ранее, чтобы водоплавающие птицы крылья сушили, но у коморанов, оказывается, железа, которая вырабатывает жир для пропитывания перьев, развита плохо (не повезло). Я все никак не мог понять, что это за птицы такие, и уже дня три терзал поисковик нелепыми запросами, как вдруг на пляже мои громкие рассуждения вслух расслышал какой-то русскоязычный курортник и избавил меня он мучений, сказав: «Местные их называют, кажется, коморанами».

Один из дней выдался пасмурным, и мы направились в древний венецианский Пиран с надеждой спокойно по нему погулять (потому что если солнечно, то жара разыгрывалась до +40, и прогулки удавались только до моря через дорогу от гостиницы). Но пока мы шли, небо стало совсем тяжелым — с юго-запада быстро надвигалась гроза. Скоро и море взволновалось. Ну, гроза и гроза, подумали мы, мало ли гроз на море бывает, и продолжили путь в сторону центра. Однако когда мимо нас полетели пластиковые стулья и цветочные горшки, а из ресторанов показались повора в фартуках и стали снимать бурю на телефоны, мы поняли, что происходящее — из ряда вон, и неплохо бы нам укрыться в помещении. Вскоре подвернулся симпатичный рыбный ресторанчик. И пока адриатическая стихия совершала свой «плюх», а официанты спасали мебель на открытой веранде от разлетания по округе, мы подкреплялись нежнейшими морепродуктами, сдабривая их истрийским рислингом.

Штормило сильно. Горожане будто не были к такому готовы; обычно, как нам рассказали, грозы приходят с севера, а не со стороны бухты, оттого местные и снимали необычную траекторию бури. Мы просидели в ресторане часа три, прежде чем стихия более-менее унялась. На обратной дороге разглядывали последствия: по всей набережной были разметаны стулья, столы и кафешечные зонтики вперемежку с выброшенными из моря морскими ежами (вот не думал, что их так много в воде — стал купаться с тех пор намного аккуратнее). Из бетонной набережной кое-где выбило большие блоки, а булыжники поменьше (берег там каменистый) из моря выбрасывало метров на пятнадцать-двадцать вглубь берега, отчего сильно страдали автомобили, мотороллеры и неприкрытые ставнями окна.

Вдруг на автостоянке мы заметили коморана: мокрый и взъерошенный он лежал на брюхе среди набросанных волнами камней. Бросились к нему — птица испугалась, дернулась и забилась в судорогах агонии. Мы отшатнулись. Пернатый умирал. Надо, надо, необходимо его спасти! Да как тут поможешь… Я остался стоять в растерянности, а Тина бросилась в ближайший киоск. Там, однако, ее призывам о помощи не вняли: ну «пищанец полумретвый», ну мало ли этой грозой птиц побило, тут и своих человеческих проблем хватает. Коморан издох на наших глазах: сначала рывками вертел головой, неестественно выгибаясь во все стороны, потом безжизненно уронил ее на спину. Глаза-бусинки затянулись пленкой, крылья бесконтрольно разъехались в стороны. Было жалко до слез. И в первую очередь себя — за бессилие.

Мы оказались способны лишь сохранить его в своей памяти (правда, я не уверен, что птицам это нужно). И даже больше того: после случая в Пиране весь комораний род вознесся на вершину нашего символического птичьего пантеона. Теперь каждый раз, как бываем на море, ищем их взглядом, встретим — радуемся. А если поездка выдается не совместной, то заметивший коморана тут же его фоткает и неотложно делится снимком.

Екатеринбург, декабрь 2016

Реклама