В начале декабря у нас в Екатеринбурге прошел 13 фестиваль «Кинопроба», собралось много именитых гостей. Среди прочих — актер Сергей Дрейден. Я среагировал на это имя.

Для меня Дрейден, в первую очередь, — маркиз Кюстин из «Русского ковчега» Сокурова. Вообще надо сказать, что кино я не люблю. Просто не лежит сердце к этому виду искусства в целом. Поэтому если что-то смотрю, то это, как правило, работы «заранее любимых» мной мастеров. Сокуров — из их числа. К тому же, «Русский ковчег» разминает темы культуры и культурного наследия, искусства, подлинности и копиизма, идентичности и т.п. — короче говоря, то, чем я искренне увлечен. И держится это замечательное сокуровское кино — как пронизанное тонкой и прочной арматурой — на блестящей игре Сергея Симоновича Дрейдена.

Я напросился на интервью с ним.

С.С. участвовал в «Кинопробе» как главный приглашенный гость, и фестиваль открылся фильмом «Дрейден-сиюта». Это — документалка, составленная из кусочков повседневной бытовой жизни актера в последние пару лет, снял ее Владимир Непевный к 75-летию героя. Фильм муторный и затянутый: хаотично перемешаны кадры поездок на дачу, репетиций, застолий, выступлений, снова застолий… Двумя красными линиями сквозь это путанное киноэссе проходят выпивка и неотлучная от Дрейдена старая спаниель. Премьера фильма в Москве осенью этого года обернулась провалом: зрители массово уходили, не дождавшись окончания ленты и творческой встречи с ее героем после кинопоказа.

Я же смотрел кино Непевного как источник информации. Главными зацепками для меня стали сущие мелочи. В начале ленты Дрейден отправляется прибираться на могилах родителей. В одной из сцен он сражается с разросшимся кустом непонятной породы, и вооружен С.С. — внимание — пуэрным ножом! Этот атрибут чайного любителя не из тех, что дилетанты приобретают просто из любопытства и жажды золоченой китайщины — так, обычно, расхватывают какие-нибудь чайники из «исинской» глины. Я встрепенулся. И не зря: в финальных кадрах герой и режиссер сидят в дрейденской кухне за столом, на котором стоит правильная китайская чайная посуда; более того, они выпивают водку из китайских чайных чашечек! Кощунство, с одной стороны, но с другой — объем как раз подходящий. Значит — чай.

В кино С.С. признавался на камеру, что любит и очень ценит велосипед, и до сих пор с огромным удовольствием и очень хорошо с ним управляется. Правда, велокадров в фильме замечено не было, но я уже был готов и так поверить во второе совпадение наших увлечений.

В одной из многочисленных дачных сцен Дрейден разбирает ящик с инструментами. В какой-то момент он берет шило, с огромным уважением вертит его в руках и вдруг разражается вдохновенной речью о вкусе прежнего человека к своим инструментам: что, мол, сделано это шильце-то было еще в 48 году, с большим старанием — чтоб на века, и вот до сих пор какое оно работоспособное и красивое в своей простоте. Тут я окончательно растаял: артикуляция, эстетизация и даже мифологизация инструментария — моя слабость. Будь то посуда для чаепитий или ручки/карандаши/клавиатуры для писательской работы (в моем случае).

Я стал готовиться к разговору, читать прежние интервью с Сергеем Симоновичем, публикации о нем. На первый план везде лезло, что Дрейден — болезненный индивидуалист, не признающий механической системности и повторяемости, не терпящий иерархии и бюрократии, «казёнщины» в театрах. Оттого не прижившийся на постоянку ни в одной труппе — везде ему становилось либо скучно, либо мерзко. Потому до сих он работает только как контрактник на конкретных проектах-постановках редких любимых режиссеров. При этом во встреченных мной материалах Дрейдена всегда ценили как «артиста редкой категории», «уникально интеллектуального актера» с «яркой индивидуальностью». Но ни звания заслуженного, ни, тем более, народного у С.С. нет.

И постоянные метания. Сам С.С., как я понял, любит рассказывать, что в юности становиться актером он не собирался, хоть и вырос в театральной семье. Хотел стать кинооператором, увлекался фотографией. И все же, так сложилось, так получилось — очутился на курсе Татьяны Сойниковой в Театральном институте на Моховой. А потом всю жизнь — разъедающая неуверенность в профессиональном выборе, терзающие сомнения, побеги из театра на самые неожиданные заработки. Но в результате все равно возвращения на сцену.

Еще Сергей Дрейден всю жизнь рисует. В основном, его живопись — это акварели, исполненные в наивной манере. Искусствоведы не раз настойчиво советовали С.С. повнимательнее отнестись к этому увлечению, но тот будто специально избегал профессионализации акварельного хобби. Аннотацию к большой персональной выставке своих работ в Петербургской галерее «Борей Арт», посвященной своему 70-летию, он закончил такими словами:

«Когда я отказывался от игры на сцене, становился шофером, рабочим в геологической партии или печатником в типографии, я брался за рисование и это помогало мне подобраться к новой игре. Снова возникал Театр. Сознаю, что я только РИСУЮЩИЙ АРТИСТ, а никакой не ИГРАЮЩИЙ ХУДОЖНИК. И доволен таким положением. Клянусь, ни с кем из художников не соревнуюсь. Слава Богу, выбор большой — есть кого любить, я бы хотел, чтобы все рисовали весело и с душой, даже самые грустные картинки».

Но такие слова, по-моему, мог написать только человек, добившийся внутреннего спокойствия. Выстрадавший его; тот, кому удалось наконец примирить тянущие в разные стороны многочисленные стремления, сложить их в единственно возможную гармоничную композицию. И оттого сейчас ему удается разноплановое творчество, а иначе был бы всесторонний ступор.

Из сказанного, думаю, ясно, что предстоящий разговор с С.С. виделся мне всесторонне захватывающим, близким, и при этом публикационно продуктивным. Но на практике он решительно не удался. Полный провал.

Оценку моей журналистской готовности к беседе оставим за скобками настоящего повествования. Да, наложилось несколько неблагоприятных факторов организационного характера (с фестивалями всегда так), но и это — максимум полбеды. Главное: Дрейден будто придерживался точки зрения французских постмодернистов-анархистов, когда любой нарратив и даже дискурс рассматривается как проявление символического насилия. А так как исповедующий такое мировоззрение априори — внутренне свободная личность, которая стремится к независимости, значит, задача таковой личности — на каждом повороте выскакивать из предлагаемого текста и контекста. Вот это Сергей Симонович и делал. И полтора часа моих попыток выстроить беседу стали сущим мучением. Ладно, хоть под водку.

Но я не в обиде. Пока готовился, узнал, что один из излюбленных напарников Сергея Дрейдена — режиссер Григорий Дитятковский. Первый спектакль, который они сделали совместно — «Мрамор» по Бродскому в 1996 году. Я очень люблю это пьесу. Я разыскал случайную запись той постановки: Дрейден играл, разумеется, Туллия. Хотя, слово «играл» вряд ли применимо в этом случае: по-моему, случилось настолько точное совпадение характера персонажа и личности актера, что кажется, будто это С.С. лично на протяжении почти трех часов «воспитывает» варвара Публия в исполнении Николая Лаврова. Эта находка обернулась для меня большой радостью, и жуткого качества полупрофессиональная запись спектакля заняла в моей внутренней синематеке место рядом с «Русским ковчегом» Сокурова.

Екатеринбург, декабрь 2016

Реклама