Егору, Матвею

«В пятницу будем играть в вашем N-баре, приходи! Мы недавно первый альбом записали, теперь обкатываем», — Ого! Вот это новости от Егора!

Сейчас мы мало общаемся, как правило, когда он приезжает в наш город. В последние годы он бывал по учёбе: на семинарах, тренингах, курсах повышения квалификации. Нечасто, но регулярно. Тренинги едва ли не каждый раз были из разных сфер — одно время Егор работал в финансовых и страховых структурах, потом основал частное концертное агентство, параллельно глубоко занимался психоанализом и терапией отправных точек… и вот приехал с концертом.

Музыкой Егор занимался всегда. Помню, когда мы впервые собирались с гитарами, егоров электроакустический «Фил» оказался самым модным из принесённых инструментов. Но это личные счёты. У большинства наших общих знакомых Егор прочно ассоциировался с саксофоном, а вовсе не со страховым делом или психотерапией, и даже не с электроакустическим «Филом».

— И сколько рабочего времени музыка отнимает на текущем этапе жизни? — спрашиваю у Егора перед выступлением.

— Теперь, пожалуй, уже всё, — улыбается мне в ответ Егор, покручивающий саксофонный мундштук. — Не могу больше ничем другим заниматься, просто ни в какую: руки мэйлы не печатают, ноги на совещания не идут.

Ура!

 

***

Мы встретились на экономическом факультете. Но, чёрт возьми, как же нас туда занесло?

Наш школьный период пришёлся на 90-е. В то десятилетие экономические вопросы занимали все эфиры: переход экономики на рыночные рельсы, приватизация, кооперативы и акции ОАО «МММ»… Гербалайф, в конце концов. Должно быть, наши советские родители-инженеры считали, что диплом экономиста — это страховой полис в новом мире, который застал страну врасплох в конце 80-х. Наверное, они думали, что экономическое образование поможет их детям избежать того голода материальных благ, на который они были обречены предыдущие десятилетия. Что так дети надёжнее всего научатся зарабатывать — приобретут самый необходимый в новой жизни навык, которого они сами были лишены, им даже запрещалось его иметь. И в этом желании наших родителей можно понять.

Границы открылись, но мир стал у́же, однообразнее. Прежде самостоятельные ручейки теперь слились, и бурлящий поток хлынул к дверям экономических факультетов. Наш эконом был самым большим подразделением университета, его популярность в городе была огромна. Конкурс среди поступающих в наши времена здесь был едва ли не самый высокий за всю историю вуза — мы родились в первой половине 80-х, на вершине последнего демографического всплеска. Оттого селекция абитуриентов получалась строжайшей.

К конкурсу мы готовились по нескольку лет: меняли районные школы на специализированные физико-математические или лицеи при вузах, штурмовали профильные олимпиады, оттачивали навыки решения экзаменационных тестов. Поступление на мифический эконом было маяком надежды, сулило новый этап жизни, качественно иное бытие. И мы, самые талантливые, усидчивые и работоспособные, этот конкурс выдержали.

И что потом? А ничего. Пустота. Болото. Содержание никак не соответствовало усилиям, потраченным на получение доступа к нему. Весь факультетский контроль и всё внимание были сосредоточено снаружи, на внутреннюю жизнь их, кажется, не оставалось вовсе. Нет, понятно, что на экономических факультетах зарабатывать не учат — это мы давно усвоили и даже пытались объяснить родителям. Но в то время на провинциальных экономах вообще ничему дельному не учили. Казалось, живые студенты совершенно не были там нужны, особенно те, что не платили за образование: экзамены сдали — молодцы, а теперь не слоняйтесь тут и не мешайте факультету работать, не топчите вымытый пол.

Пару семестров мы честно пытались концентрировать внимание на учебном процессе, наиболее ответственные из нас — три, а то и четыре. Мы бы рады больше, да не на чем — предмета для этого фокуса никак не находилось. И когда нам надоело разглядывать несуществующий смысл в разрозненных зачётах и пересдачах, каждый занялся своим делом. За творческой самореализацией отправлялись в студклуб, за социальной — в профком, умники поступили на дополнительное образование (особенно популярными были курсы переводчиков), кто-то начал подрабатывать и даже обустраивать семейную жизнь. Странно, но учится с таким подходом стало легче.

 

Мы были очень ответственными детьми, нас такими воспитали. Поэтому мы честно окончили вуз и получили дипломы о высшем образовании. Теперь свобода? Не тут-то было — работа по специальности (мы же ответственные).

Одна всю жизнь хотела заниматься только танцем. Но ещё в детстве ей вынесли приговор — профнепригодность; в хореографическое не взяли. Талант? Да кому он нужен! В мерку не вписалась, и давай до свидания. Огляделась — все идут на эконом, вот и она пошла на эконом. Голова светлая — вступительные сдала запросто, училась не напрягаясь, закончила без проблем. Потому что сердце было в университетской сборной по аэробике. А потом — бац! — в банк. И ни голову, ни сердце не пристроить.

Другая грезила роялем и сценой — взрывала большой зал студклуба. И что? Да тоже в банк, на хорошую должность, кстати. Как-то призналась, что самым большим потрясением стал размер ей начального жалования: он оказался кратно выше зарплаты её матери, которая долгие годы работала не то врачом, не то учителем. Не было в тех словах ни похвальбы, ни гордости — они были сказаны сквозь бурные слёзы. То была истерика ужаса: наше романтическое мировоззрение так и не адаптировалось под механизмы «экономической реальности».

Разумеется, были среди выпускавшихся и те, кто лихо стартовали и сразу стали супер-востребованными специалистами. И немало их было. Но не о них сейчас. А о тех, чьи пальцы оказались слишком тонкими для освоения месторождений и бюджетов.

Нас вскрывало в разное время: кто-то и года не продержался в своём бэкофисе, а кто по многу лет в беспамятстве валандался на должностях «ведущих», «главных» и прочих аналитиков. Нас вскрывало по-разному: импульсом мог стать фильм, книга, концерт, путешествие… или нервный срыв, потеря близкого человека, увольнение с работы в связи с сокращением штата.

Он любил звуки и ритмы. Именно звуки и ритмы, а не музыку вообще. В школе он играл на барабанах в ученической рок-команде. В университете всё чаще брал в руки гитару. Как-то раз выписал из Штатов профессиональную многоканальную звуковую карту, на которую потратил почти все деньги. Окружение никак не могло понять смысла этой покупки: если это не аудиосистема с сабвуфером, которая сотрясает стёкла у соседей, то зачем? А затем, чтобы не слушать, а создавать.

Работать он пошёл консультантом по формализации бизнес-процессов. Казалось бы, сначала всё складывалось хорошо: наработал опыт в родном городе, перебрался поближе к столице, устроился с повышением… Только кончилось тем, что через пару лет он искал любой повод, только бы не появляться на службе. Тогда на эстетские экраны страны как раз вышло кино «It Might Get Loud» — умопомрачительный дифирамб электрогитаре и электрическому преобразованию звука. Он посмотрел этот фильм несчётное число раз. А потом со скандалом уволился, купил себе китайский Лес Пол с репетиционным комбиком и отдал все силы изучению звукорежиссуры.

 

Чем дольше остаёшься там, тем сложнее вырваться. Колея всё глубже. Всё громче голоса поборников порядка, тихой жизни и хождения строем: «Тебе уже не двадцать, что ты мечешься», «Когда ты, наконец, начнёшь нормально зарабатывать», «Это тебе давно пора семью заводить, сразу мозги на место встанут», «Ведь ты же перспективный специалист, зачем ломаешь свою карьеру»…

Сквозь это можно пройти. А, может, даже нужно. Чтобы голос стал чище и чётче, чтобы отфильтровать лишнее и доказать свою честность перед собой и Небом. Конечно, мы вряд ли будем обаять благоуханием наивности и поражать экспрессией юности. Искренность, осмысленность и глубина — вот наш удел.

 

***

Как-то вечером расположился на диване чаю попить. Укутал ноги пледом, наслаждаюсь процессом. В какой-то момент решаю переменить позу и нечаянно толкаю чайную доску — свеженаполненная большая пиала опрокидывается. Ужас. Паника. Катастрофа. Злость и бессилие. Чай по-китайски — это ритуальный и медитативный процесс, это выверенная динамика состояния и настроения. Технически она достигается серией быстрых проливов чайного листа (а не пятиминутным настаиванием по-английски): первая заварка — яркий аромат, но плоский вкус, вторая — сильный и резкий вкус, третья — баланс первой стадии раскрытия листа, четвёртая — появление новых глубинных вкусовых оттенков листа и т. д. И вот большая пиала, целиком содержавшая третий — самый насыщенный и сбалансированный пролив, который я только-только настроился вкусить, целиком вылилась мимо меня. Динамика чаепития сломлена, а новое начинать как-то глупо: дважды в одно состояние не войдёшь, да и прежний лист только-только раскачал — выбрасывать жалко. Вот же криворукий!.. Эх, ладно, попсиховали — и будет. Вроде успокоился потихоньку. Чай хороший, ещё пролива на три его точно хватит, кипяток в термосе тоже имеется. Кажется, мне ничего не осталось, как смириться с потерей и продолжить, махнув рукой на исковерканную траекторию.

Я выжимал пустеющую заварку снова и снова и всё думал о том потерянном проливе: как же аккуратно пиала опрокинулась — целиком пролилась в поддон и ни капли мимо, будто и не было её вовсе. Но ведь нельзя сказать, что её не было в моей жизни, как минимум я о ней так долго сокрушался. Мало о какой выпитой чашке я так долго размышлял, а эту никак из головы не выкину. Значит, в каком-то виде она у меня была. Скажем так: я стал на одну пролитую чашку аккуратнее и внимательнее. И спасибо ей за это.

Екатеринбург, 23 сентября 2015 года (осеннее равноденствие)

Реклама