Я живу in the middle of nowhere. Хочешь оказаться у какого-нибудь something — сумей добраться; чтобы начать с нуля, до него ещё надо доползти. Можно поспорить: как это nowhere? Где-то ты ведь находишься, что-то вокруг тебя есть, и даже что-то происходит. Ну, если руководствоваться физической географией или принципом «Никогда так не было, чтоб никак не было», тогда, конечно, да. Но гуманитарное пространство имеет иные полюсы, чем голая география; центры полей моих идентичностей и точки притяжения интересов далеко отстоят от ареала обыденного пребывания. Да, это провинциальность, но не только: можно запросто представить провинцию-убежище, пусть глухую, зато ни цезаря, ни вьюги. У нас же и вьюги предостаточно, и моря нет. Но я не о метафизике, а об обыкновенном километраже. И раз уж так выпало, то отдельное внимание приходится уделять транспорту.

I

Первым осмысленным транспортом дальнего следования для меня стал автомобильный. Дело было в детстве: в нашей семье жил спаниель Вим, и его все очень любили. Однажды летом человеческая составляющая семьи поехала на море поездом, а пёс, тогда ещё совсем молодой, был вручён на сбережение родственникам. Те не сберегли — Вим удрал. Горе было безутешным. Спасло чудо: поздней осенью собака нашлась. С тех пор мы путешествовали исключительно на машине. Отец за рулём, я с картами и атласами на переднем сидении, мама с сестрой — сзади; собака ползала по всему салону. В такой конфигурации мы одолели не один десяток тысяч километров.

Те поездки для меня синоним свободы. В автомобильном путешествии регулируемое соотношение пути-вектора (запланированного перемещения из точки А в точку Б) и энтропийного движения (отклонений от планового маршрута, вызванных вдруг вспыхнувшим интересом или потребностью). Хочешь — осваиваешь широким фронтом пространство, вплоть до полного пересмотра маршрута, а хочешь — держишь высокую скорость перемещения. А ещё — регулируемое соотношение новизны и привычности. В машине своя атмосфера: музыка, запахи, еда и напитки; всё самое дорогое ты можешь возить с собой, и даже почти всех самых дорогих можешь взять. Становишься компактным и автономным, и непонятно, зачем возвращаться… A little metal box under the stars.

II

Железная дорога — самый русский вид транспорта, самый отрефлексированный в родной культуре. Литература, живопись, музыка, архитектура, кино — рельсы-шпалы везде отыщутся с лёгкостью. (Автопутешествия в этом смысле американские — road movie). Я и сам подростком пел под гитару все эти «Ночь, купе, вино да чай» и «Если ехать долго по железной по дороге». Но лет десять назад, когда менял город проживания, прочувствовал поездатость по-настоящему. И никакой поэзии не нашёл: смрад, хамство, бытовая неустроенность… У каждого во рту нога его соседа.

В путешествии поездом, в отличие от автомобильного дальнобоя, никакой свободы движения. Долгими перегонами сидишь в потном брюхе железного червя, который изредка выныривает на поверхность и выпускает узников глотнуть вокзального воздуха. В поезде не чувствуешь преодолеваемое пространство так живо, будто на ощупь, как это возможно при путешествии на машине. Максимум, что доступно — это глядеть в окно на сопредельные с червячьим коридором территории. Но и то дозировано: вечером в вагоне включают свет (ужасный момент!), и это выдёргивает даже из зрительной погруженности в пространство. Такой рывок всегда оставляет у меня во рту какое-то вяжущее послевкусие и сухость в глазах.

«Железнодорожный дискурс в отечественной литературе соткан из диалогов»… Я б сказал так: вагон — эти храп и трёп. Мерное укачивание клонит в сон — это понятно. Но каким образом интенсификация исходящего словесного потока может компенсировать железнодорожные стеснения, мне до сих пор неясно, однако наблюдения за другими показывают — может.

Мне как-то сказали: ты же пишешь, отчего ты так не любишь вагонных разговоров, ведь там столько сюжетов и образов, а ты весь этот бурлящий поток пускаешь побоку. Действительно, казалось бы, должно быть здорово. Но у меня не получается. Эти диалоги неизбежны, нельзя в них не участвовать — личного пространства в вагоне нет. И если тебе удастся отмолчаться самому, то всё равно окажешься невольным слушателем окружающих. А любая принудительность вызывает у меня отторжение. Большинство попутчиков, однако, это сопряжение неизбежности с анонимностью пробивает не то на запредельную откровенность, не то на сказочную заливистость… Благословенна компания Sony, давшая миру идею портативного аудиопроигрывателя!

III

Самолёты я люблю. Вжился я в перелёты не так уж давно: я немного летал в советском детстве, но потом случился долгий перерыв — не было ни повода, ни денег. Хорошо помню, как снова очутился в небе — нужно было предпринять однодневный рабочий визит в Москву. В тот раннеапрельский день на наш город налетел жуткий снегопад, все рейсы нещадно задерживались. Я ходил по переполненной чистой зоне аэровокзала и мусолил в руках свою фетровую шляпу. Да, шляпу я особенно запомнил: обычно объект моей гордости и пижонства, в тот день она казалась мне нелепой и неуместной (нервы нервами, а с ней действительно было очень неудобно на досмотрах и в тесном салоне).

Однако перелёт нельзя назвать путешествием, разве что его преддверием: никакого ощущения движения в самолёте нет, из земного пространства ты вырван, а воздушное в большом пассажирском лайнере не ощущается. Да и потом, даже с учётом всех технологических достижений воздушная сфера антигуманна: люди не летают так, как птицы, даже если разбежаться. Оттого перелёт, по сути, — сугубо функциональное перемещение из одной точки в другую, телепортация, только не мгновенная, как в кино, а растянутая во времени. Что же тогда привлекает? Должно быть, инфраструктура. Авиация — штука сложная, чтоб её обеспечить, нужна большая отрасль, и для меня соприкосновение с ней — каждый раз самостоятельное приключение.

Ещё вспоминается первый заграничный полёт — тоже рабочая поездка. На границу Франции и Испании в Тулузу. Добираться туда было непросто: летели в три приёма с двумя стыковками. В первый раз трансфер дался не страшно — спасала новизна происходящего. А лететь обратно было тяжеловато. На последнем сочленении маршрута (из Москвы домой) самолёт был укомплектован возвращающимися из командировок дядьками в костюмах и с портфельчиками — дело было в пятницу вечером. Как только разнесли напитки (которые выдали, разумеется, в стаканчиках), мой сосед достал из портфеля дорогущей итальянской кожи бутылку водки. Предложил мне — выпить очень хотелось, но я отказался, сославшись на то, что уже больше двадцати часов не вылезал из портов и самолётов и боюсь, что меня неадекватно быстро развезёт. Настаивать он не стал и методично употребил всё содержимое самостоятельно ещё до подачи самолётного ужина. А поев, вынул из того же портфеля пару бухгалтерских балансов и углубился в их изучение.

Должно быть, он относился к самолётам также, как я к поездам. Наверное, ему давным-давно осточертели постоянные мотания в Москву и обратно, а вынужденные контакты с аэропортовой инфраструктурой не вызывали ничего, кроме раздражения. А, может, когда-нибудь вся авиация обвыкнется для общества до уровня электричек (ведь была же когда-то железная дорога элитарной), и тогда менты будут гонять из провонявших аэровокзалов бомжей и барыг.

***

Еду я как-то поездом, читаю «Борьбу за Логос» Владимира Эрна. Он тот ещё любитель пафосных речей был:

«…народ, который дал Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Соловьева и т. д., вышел из стадии стихийного варварского существования и вернуться к нему уже не может. В этом смысле Россия существенно вкусила культуру и имеет её уже внутри себя, т. е. неотъемлемо и необходимо. Тот же самый смысл имеют мои слова о существенной православности России. Народ, который дал св. Сергия Радонежского, св. Серафима Саровского и множество великих святых, существенно пронизан религией Слова…»

Этот пассаж дан в сноске как пояснение. Только я его прочёл, как слышу из соседнего плацкартного пролёта по-вятски окающий поучающий старушечий голос:

— … а если печень, так это, значит, надо снытью лечиться. Вон святой Серафим-то, когда в лес уходил, только ей и спасался и нас учил…

Эх, Владимир Францевич, не ездил ты по нашему nowhere в поездах! Какая там у тебя Россия вкусила Соловьёва, и насколько существенно ей это удалось… кто там Словом пронизан, и куда вернуться не может… У нас тут сныть. Ей спасаются и учат.

Екатеринбург, сентябрь 2015

Реклама