Разбил блюдце. Неудачно: мыл, ударил о низкий нос смесителя — оно разлетелось на много кусочков, изрезало обе ладони — раковина покрылась мелкими осколками и капельками крови. Вообще говоря, ничего страшного: царапины, но пара порезов была поглубже. Через минуту я ходил со вздёрнутыми рукавами по комнатам нашей конторы и клянчил у коллег пластырь. Видя мои потёки крови, бегущие к локтю, сослуживицы вскакивали помочь (хоть пластыря ни у кого и не было), а сослуживцы с готовностью шутили. Пластырь, наконец, нашёлся, меня заклеивали в четыре руки, и кровотечение унялось. Было весело.

Блюдце было с историей. Раньше оно работало в паре с высоким чайным бокалом; я с этим комплектом познакомился едва ли не тридцать лет назад — в квартире у бабушки с дедушкой. У них я провёл полдетства. В детсадешные времена меня частенько сдавали старшим родственникам «на восстановление» после частых болезней (мама со скепсисом относилась к рекреационным способностям муниципальных загончиков для детей). Моя первая школа, где я отучился три класса, находилась в соседнем дворе от дома прародителей — опять от бабушки с дедом не сбежать (да никто и не рвался). Даже когда я перешёл в среднее звено и сменил школу, я всё равно едва ли не каждый учебный день мотался к ним. Музыкалка: единственная в районе школа искусств, где я учился по классу гитары, располагалась в квартале от того самого дома. После уроков общеобразовательных я приходил, бабушка меня кормила, и я шёл на уроки музыкальные. Точнее, должен был: юный растущий организм после питания частенько требовал сна, а пропуск занятий по музыке мне казался не таким уж и смертным грехом… Но выгорало не всегда. Бывало, как только сытый я устраивался на кровати, учительница, не заметив меня на уроке, звонила бабушке. Что поделать, школа маленькая, все про всех всё знают. Бабушка врать не могла, и приходилось мне отправляться на учёбу. Хорошо ещё, что не все учителя в музыкалке рьяно пеклись о моём образовании.

Сколько я себя помню, я обожал тот бокал (блюдце я воспринимал лишь как необходимый довесок к нему). Высокий вместительный ровный цилиндр с изогнутой ручкой; сам белый, с обильной позолотой: широкая полоса с узором по верху, узкое золотое кольцо на донышке-подставке и золотое пятно на ручке, куда опираешься большим пальцем. На обратной стороне донышка написано:
ЛФЗ
2 с
ц 3-30

Почему «2 с», всегда недоумевал я, ведь такой прекрасный бокал должен быть не ниже «Самый_лучший с»!

То был дедов бокал. В дедовых больших руках он смотрелся обычной чашкой. Чай дед заваривал прямо в нём: насыпал сухой лист в ёмкость и заливал кипятком. Иногда он добавлял в настой кусочек сливочного масла. Блюдце же никогда не использовалось по своему генетическому назначению, то есть под бокалом — но всегда сверху, оно служило широкополой крышкой. Нужно ли было настоять чаю или просто разместить у кровати стакан с водой — блюдце-крышка было неотъемлемо. Оно как бы означало, что жидкость в бокале не просто недопили и оставили, а заботливо сохраняют до следующего приёма.

Мне бокал доверяли неохотно даже взрослому — «Разобьёшь!».

Деда нет уже давно, несколько лет назад умерла и бабушка. Когда в опустевшей квартире делали уборку, я впервые беспрепятственно завладел любимой чайной парой и перевёз её в родительскую квартиру. Там я разместил её на полке в комнате, которая прежде была моей (к тому моменту я уже давно съехал от родителей в другой город). Мама возмущалась: «Или забирай с собой, или убери в шкаф, иначе точно разобьём». Я её, однако, не послушал.

В один из ближайших следующих визитов на родину я обнаружил лишь блюдце, да и то не у себя на полке, а в общем кухонном шкафу с посудой, бокала нигде не было. «Мы сначала его сюда убрали, чтоб он на полке пыль не собирал, а потом отец как-то неаккуратно шкаф открывал и выронил его», — буднично сообщила мама, папа утвердительно покивал головой. Я психанул; родители такой реакции никак не ожидали и смотрели на меня как на сумасшедшего.

В какой-то момент мама бросила удивлённое: «Да что ты так нервничаешь?! Там, по-моему, ещё один такой есть…» Я обмер: что значит ещё один?! Мы пошли копаться в коробках с вывезенной бабушкиной посудой, и через несколько минут шуршания газетами мама достала известный с детства бокал. «Вот, я же помню, что их всегда два было. На!», — подвела черту довольная мама. Как два?! Почему я никогда не видел их вместе? И какой, чёрт возьми, из них был тот самый?!

Новообразованную чайную пару я всё же увёз с собой и поселил на рабочем месте в офисе.

***

Кружка — один из важнейших атрибутов офисного сотрудника. Кружка — фирменный знак, в иных ситуациях — аватар. Если у тебя нет узнаваемой коллегами уникальной кружки, считай, в коллективе ты не представлен. Я хорошо это усвоил ещё на своём первом большом месте работы в региональной администрации: везде и всегда чиновники — лучшие хранители традиций конторского общежития. И лишь совсем недавно этот уклад стал заимствоваться обитателями офисов коммерческих компаний. Поэтому, когда я переезжал в новый город и поступал на новую работу, в числе первых пунктов в моём обширном to-do-листе значилась покупка достойной кружки. (Хотя с точки зрения здравого смысла это вряд ли можно назвать первоочередным мероприятием при смене города жительства).

Ассортимент типичных посудных отделов меня совершенно не удовлетворял — уж слишком очевидные и унылые ёмкости там представлены. Подходящий экземпляр мне попался в разделе с подарками: гибрид пиалы и стакана (по-пиальски расходящееся вверх от небольшого донышка округлое основание плавно перетекало в вертикальные стенки широкого стакана) из толстенного стекла, опоясанный широкой резиновой лентой. Массивная ёмкость приятно оттягивала руку, толстые стенки должны были хорошо себя показать в контакте с горячими напитками. Чашка держалась уверенно, увесисто и с достоинством, то есть в самый раз, чтобы зарекомендовать себя в новом коллективе. Отдельная пикантность — на ней не было ни единой отметины, которая свидетельствовала бы о производителе; продавцы происхождение товара мне также не прояснили. Но эта безродность меня нисколько не смутила (сам таков), отпугивала разве что стоимость (в отделах с подарками ценники всегда выше нормы), однако я проявил недюжинную смелость (или расточительность), и покупка состоялась. С тех пор стеклянный пиало-стакан исправно сопровождал мои рабочие будни.

Когда я перевёз в контору унаследованную от деда чайную пару, мы всем подразделением находились в длительном производственном запое — круглосуточно и без выходных проектировали и обсчитывали передовую административно-индустриальную инициативу нашего региона. Успешное завершение проекта сулило одному из направлений конторского бизнеса выход из затянувшегося кризиса, и нам было приказано не жалеть себя. Никто из ключевых сотрудников и не отлынивал: я хорошо помню царившую тогда всеобщую болезненную вовлечённость, выжимающий все соки драйв на грани истерики и сопутствующий ему кайф с отчётливо уловимым привкусом мазохизма.

Своих мощностей нам категорически не хватало: мы вступали в неразборчивые подрядные отношения, поспешно привлекали в собственные ряды новых сотрудников. Однажды одной из моих новоиспечённых коллег потребовалась для чаепития посуда, и я предложил ей взять в аренду мой стеклянный стаканчик. Сам я к тому моменту не выпускал из рук золочёный бокал, по-дедовски прикрывая его блюдцем-крышкой. Пусть попользуется простаивающей кружкой недельку-другую, думал я, дольше эта новенькая здесь вряд ли протянет: большинство приходивших в те времена отфильтровывались за считанные недели, а фундамент нашей аналитический команды никак не хотел расширяться. В случае с арендатором моей кружки я, однако, не угадал — она задержалась, наш фундамент разросся, а стеклянный стаканчик прижился в новых руках на несколько лет.

Кончилось всё как-то разом: меня окончательно вымотала необходимость постоянной работы на форсаже (в какой-то момент это стало неотъемлемой частью всех исполняемых нами проектов), и я раскокал-таки золочёный бокал, уронив его неловким движением с тумбочки у рабочего стола (тогда я так и не решил, нервничать мне или нет: я ведь не был окончательно уверен, что это именно тот бокал). Скрепя сердце я испросил свою посудину из затянувшейся аренды обратно и перевёлся в соседнее подразделение.

Недавно в одну из суббот мы с моей второй половиной забежали в офис. Сейчас по выходным здесь почти всегда пусто, не то, что раньше. Мне было нужно закончить кое-какие отчётные дела, и я углубился в печать бумаг. Тина заскучала.
— Хочешь кофе? — спросил я, не отвлекаясь от заевшего принтера.
— Не-а…
— А я хочу. Возьми, пожалуйста, с тумбочки мою кружку, кофе-машина вон там у входа за дверью, сделай мне двойную порцию, пожалуйста!

Я удалился в соседний кабинет разыскивать брошюратор, когда вернулся, Тина сидела на столе и вертела в руках наполненную жиденьким кофе кружку.
— Какой классный у тебя стаканчик!
— А то! Мы с ним уже лет восемь вместе работаем.

Восемь лет — много, но ведь и с Тиной я вместе далеко не первый год. Как же так получилось, что эти две основные сферы моей жизни оказались противостоящими полюсами? Почему ценности и достижения одной сферы были совершенно неизвестны в другой? И в чём коренится этот водораздел: в принципиальной несмешиваемости субстанций этих сфер, или в моей неспособности/нежелании помыслить возможность их пересечения? Какая странная раздвоенность жизни… Наверное, я бы мог и дальше набрасывать рефлексирующие вопросы, но число страниц, которые нужно было прошить, было невелико. Затем я крупными глотками выпил остывающий кофе, и мы пошли домой.

Теперь я смотрю на стоящий около моей офисной клавиатуры давно знакомый пиало-стакан. За эти годы я почти перестал обращать на него внимание как на самостоятельную вещь — просто удобный и привычный инструмент, который всегда под рукой. Но хвалебное замечание любимого человека придало моему взгляду долю освежающей остранённости. А ведь стакан замечательный: резиновый хомуток подрастянулся, стеклянная подошва покрылась плотной стекой царапин, а верхняя каёмка щербилась уже заполированными сколами — это придавало ему благородный трудолюбивый вид. Пожалуй, я заберу его домой. Из него, должно быть, будет вкусно пить крепкий шу пуэр.

Екатеринбург, апрель/июль 2015

Реклама