Дочитал. Уже смеркается. Надо бы купить что-нибудь для завтрака, но идти в привычный магазин через двор нет никаких сил — осточертел. Отправиться, что ли, в супермаркет за несколько кварталов — хоть какое-то разнообразие, к тому же там цены пониже. Ещё там продаётся мой любимый шоколад. В нём нет ничего хитрого, недорогой, но почему-то встречается не везде. Да, так и сделаю: беру большой рюкзак, велосипед и выдвигаюсь.

Пока я педалю до гастронома и обратно, дождь успевает пойти и перестать трижды — изморось, летящая сразу со всех сторон в порывах сильного ветра. Звучит противно, но сейчас такая погода меня вдохновляет. Доезжаю до дома, оставляю велосипед внизу, даже не пристегнув, бросаю рюкзак с покупками в прихожей (вроде бы растаять/скиснуть ничего не должно) и снова выбираюсь из двора. Но уже без конкретной дестинации — просто немного покатать.

Улицы пустые. Время вечерних пробок уже прошло, а праздно шататься никто не рвётся из-за метеоусловий. За пару дней до этого несколько недель стояла плавящая жара: плюс тридцать с лихом без дождей и ветра. Все стремились наружу, особенно по вечерам: в помещениях духота, да и разве зря худели к летнему сезону? Устраивали пляжи на каждом газоне. Царил какой-то карнавал, но не переодевания, а раздевания. Под окнами моей квартиры, где работает круглосуточный фастфуд, ржач и музон из тачек не утихал круглосуточно. И вот градусность погоды упала вдвое.

Я погружаюсь в педалирование по пустому городу. Серый пейзаж замкнулся в себе и не лезет общаться, наконец его можно просто созерцать. И это хорошо. Давно заметил: люблю пустые города. Казалось бы, город — он создан человеком и для человека, и без населения и городом-то в полном смысле слова не является…

Хотя, наши уральские города и с людьми-то не до конца города, а так, общежития при заводах. Бездушные поселения-функции, селитебные территории для заводчан, которые должны обеспечить освоение месторождений руды с требуемой эффективностью. Будь он хоть стотысячником, хоть миллионником — всё едино; никто так и не пророс из рабско-индустриальной генетики.

Город большой, а поехать некуда. По привычке делаю круг по периметру городского пруда. Такие водоёмы есть во всех металлургических городах первой волны: плотина питала водобойные машины, необходимые на производстве. Сейчас эти пруды стали частью скудной рекреационной инфраструктуры нашей обречённой на пожизненный труд Горнозаводской цивилизации. Оттого в свободные от каторжной работы (и каторжной погоды) часы вокруг пруда не продохнуть от пивного перегара.

Но сейчас здесь пусто и уютно. Будто едешь внутри большого помещения: высокие здания вокруг пруда — это стены, а сверху крыша из низких густых туч. Да это и не крыша даже, а наброшенное одеяло. Почти как в детстве, когда строили комнатные убежища из стульев, мягкой мебели и пледов.

Что набережная может превращаться в большую комнату, я заметил давно. Зимой получается ещё интереснее: можно выйти на лёд, и тогда запускается диалектика открытости и закрытости. С одной стороны, вокруг незаполненная снежно-ледяная гладь, с другой, если поднять взгляд, — всё те же стены города и шапка неба. От этого на льду в центре городского пруда мне становится радостно, даже как-то восторженно, и всё так же уютно.

Однажды я повстречался с антиподом этого ощущения — в металлоплавильном цехе на Ижорских заводах под Петербургом. То был гигантский чёрный ангар: вроде как я стоял внутри помещения, но здание ни тепла не добавляло, ни даже от ветра не спасало. Я отчётливо видел стены циклопической коробки, они были чёрные, покрытые гарью, но я совершенно не мог их почувствовать — слишком далеко они от меня отстояли. Они не давили, не защищали, а просто висели, заслоняя и без того тусклый осенний солнечный свет, пропуская лишь отдельные его лучи через дыры окон. Я закрывал глаза, и мне представлялось, что я стою в центре постапокалиптической пустыни, обдуваемый мусорным ветром. А потом запустили грохочущую электропечь, и стало совсем по-платоновски.

Посещение Темпельхофа — пожалуй, одно из самых мощных и светлых моих впечатлений такого рода. Темпель — это аэропорт в центре Берлина. Его запустили в 1920 годы, в 1930-х он считался самым крутым в Европе, а здание аэровокзала признавалось крупнейшим в мире. Английский архитектор Фостер как-то раз назвал его матерью всех аэропортов. Осенью 2008 года Темпель закрыли — город разросся и окружил лётное поле со всех сторон, жить с постоянно летающими над домом самолётами хотели немногие.

В Темпельхофе я оказался прошлой весной. Попал я туда, разумеется, уже не на самолёте, а на велосипеде. Хоть от недавних людских рек здесь почти не осталось следа, место не умерло — кажется, урбанистическая вибрация здесь сохранится ещё не одно поколение. Теперь опустевшее люфтганзино гнездо стало импровизированным постиндустриальным (точнее — пост-логистическим) парком. При этом произошла занятна аллокация человеческого присутствия: если раньше пассажиры толпились в здании аэровокзала, а на поле вывозились порционно, то сейчас бо́льшей популярностью стало пользоваться как раз бывшее лётное поле, зато в помещения можно попасть строго дозировано — на экскурсии.

У каждого своя стихия: кто-то лезет в горы, кто-то — в тайгу, кому море подавай. Моя — простор. Велосипедное ускорение по многокилометровой взлётной полосе посреди огромного исторического поля — один из лучших способов им напитаться.

Минувшим маем, ровно через год после Темпеля, я прилетел в Местию. Это село в две с половиной тысячи жителей — столица Верхней Сванетии, труднодоступного высокогорного региона в Грузии. Цивилизация, говорят, до этих мест добралась только с советской властью. Несколько лет назад тогдашний президент Саакашвили запустил масштабную кампанию по привлечению в страну иностранных туристов. Сванскую столицу выбрали одним из полюсов притяжения.

В Местии расчистили взлётно-посадочную полосу, соорудили футуристическое здание аэровокзала, вмещающее человек двадцать, и запустили из Тбилиси субсидируемый авиарейс. Поток туристов, надо признать, пошёл — рекламу как минимум в Европе, дали обильную. Чтобы было куда девать налетевших туристов, затеяли масштабную перестройку центральной части села. На европейский манер была устроена центральную площадь — получилось округлое мощёное пространство, в центре которого воткнули памятник царице Тамаре. Площадь обнесли кольцом (имитация за́мка?) новых двух-трёх-этажных зданий под будущие гестхаусы, гостиницы и кафе, там же построили автовокзал. Неподалёку возвели здания суда, районной администрации и ещё что-то — эти уже в футуристически-модерновом стиле.

Я оказался в Местии года через два после строительного бума. Кольцо вокруг площади было заселено в лучшем случае на треть, большинство новых помещений пустовало. Мне хорошо запомнился несостоявшийся автовокзал. Вход был свободным, двери в принципе отсутствовали. Удивительно, простоявшее несколько лет без дела и присмотра здание не было загажено — даже почти все окна были в сохранности, а те, что были с трещинами, скорее всего, пострадали при монтаже, а не от вандалов. У одной из стен внутри были свалены в кучу ряды откидных стульев — они уже начинали ветшать; в предполагавшихся уборных на полу мордами вниз лежали комплекты так и не смонтированной сантехники.

Я родился в позднем совке. Казалось бы, чем-чем, а брошенными долгостроями ребёнка из провинциальных восьмидесятых не удивить: мы выросли, играя на скелетах недовоплощённых зданий. Но местийский пейзаж совершенно неожиданно вогнал меня в глубокомысленное уныние. Может, сказался контраст соседства с традиционными сванскими хозяйствами, у которых в привнесённых сторонними инвесторами дополнительных площадях не было никакой нужды, может — с вершинами Большого Кавказа — тем до людей вообще никогда дела нет.

Бог знает, сколько бы я в своей излюбленной задумчивости пробродил по этим мёртворожденным бетонным коробкам, если б в одной из них ни подвернулся музыкальный коктейль-бар. Я рассеянно взял меню, раскрыл его наугад, на глаза попался раздел с соусами:

— аджика (острый домашний соус);
— ткемали (кислый домашний соус);
— кетчуп (если вы не хотите ничего домашнего);
— майонез (если вы даже кетчуп не хотите).

Остроумие прайс-листа привело меня в чувства. Я отчётливо понял, что в этот раз не хочу ничего домашнего — мне срочно требовалось что-то знакомое, я и попросил сэндвич и бутылочное «чешское» пиво.

Поесть — критически важно для меня после таких погружений. Еда возвращает к телесности, выводит обратно в мир людей из меланхолии постчеловеческих пространств. Еда — это витально. И если вовремя не подкрепиться, то велик риск надолго увязнуть в болотах фантомов прошлого.

Екатеринбург, июль 2015

Опубликовано на портале post(non)fiction

Реклама