«Всегда была и будет «Европа священных камней», но в этих камнях ценно то, что рукотворно: это камни собора, статуи, брусчатки, моста, арки, скамьи, — здесь «тяжесть недобрая» изначального камня пресуществлена в «прекрасное», и для того, чтобы это пресуществление состоялось, нужен кто-то, способный «дать кровь небытию, дать голос немоте»… […]В Израиле тоже повсюду камень. Однако этому камню не нужно второе рождение в искусстве, потому что в нем никто никогда не чувствовал «тяжести недоброй»: он с небом не расставался».
Никита Быстров, «О камнях и надписях Страны Израиля»

 

В Риме я оказался лишь на несколько дней. Чтобы по их прошествии не чувствовать мучительной незавершённости, я придумал себе небольшой план — обойти Патриаршие базилики. Задача нетрудная, но целостная.

Начали с Павла. Всё просто: на те дни мы сняли крохотную квартирку в уже спальных глубинах района Трастевере, и если продолжать движение по осевой для тех кварталов улице Маркони ещё дальше на юг, то как раз выйдешь к базилике. Для останавливающихся в центре Рима туристов, где каждый квадратный сантиметр щедро унавожен культурными слоями, этот храм кажется расположенным далековато, он ведь и называется «fuori le Mura», то есть «вне [городской] стен». Зато нам оказался в самый раз — в пешей доступности.

В ярком, уже припекающем утреннем солнце начала римского сентября светлый жёлто-золотой храм искрился и лучился радостью, и я еле сдерживал себя, чтобы не пуститься под огромной внутренней колоннадой вприпрыжку. Этот гигант мгновенно очаровал, захватил и подбросил меня вверх, в чистое восхищение. А и пустись я вскачь, вряд ли б кто оскорбился: небесного простора базилики хватило бы на всех, вот только не было там почти никого.

Потом была базилика святой Марии. Мы спешили к ней чтобы укрыться от надвигающейся послеобеденной грозы, и на ходу доедали мороженое. Большое эклектичное здание, в котором, глядя снаружи, и храм-то не сразу распознаешь. Внутри чуть сумрачная обволакивающая атмосфера, но не давит — как в большом одеяле. Слева в глубине в одной из капелл базилики небольшая византийская икона — к ней все и идут. «Вот же здорово, — подумал я, — обнаружить в католическом гнезде такое почтение к восточному образу!»

В конце дня мы добрались до Латеранского холма. Базилика святого Иоанна Крестителя — древнейший и исторически самый главный католический храм, до сих пор папский трон именно здесь. Но церковные бюрократы базилику оставили: сначала папы бежали в Авиньон, а потом, вернувшись в Рим, облюбовали Ватикан. И я отчётливо ощущал тоску храма по былым временам: он до сих пор считает себя брошенным.

Уже вечерело, когда мы вышли из Иоанна: солнце падало за здание, и проёмы портика чернели, будто пустые глазницы большого серого черепа. Мне стало горько за этот собор: это с него всё начиналось, а глупые туристы толпятся возле Петра.

 

В Ватикан мы поехали на следующий день. Перед Петром очередища: к начальству так просто не пускают, досмотр. Хвост, однако, подвижный — полдиаметра площади мы отстояли минут за сорок. А попав внутрь, недоумевали, куда исчезает вся атакующая базилику толпа. Собор циклопический, запросто проглотит десятки тысяч человек и не поперхнётся. По полу разметка: столько-то площади займёт Шартрский собор, окажись он внутри, столько-то — Парижский Нотр-Дам… Эх, гордыня, гордыня…

Разве что у Пьеты великого Майка туристическая масса обретала высокую плотность. Принцип «раз под стеклом — надо смотреть» работал безотказно. Окружённый раззявой толпой, мрамор вжимался в стену Петра и выглядел совсем фарфором.

Я вышел обратно в портик и сел на пол спиной к собору. С внутренней стороны над колоннами — «Навичелла». На неё почти никто не обращал внимания, все рвались мимо, кто внутрь фоткать, кто наружу обедать. И снова горечь: не с Майка ведь отсчитывают Возрождение — с Джотто. Но, видать, высоковато туристу задирать башку на эту мозаику.

 

В Иерусалиме я очутился спустя четыре месяца, тоже ненадолго. И ничего не понял. Два дня я обстоятельно изучал Храм гроба Господня со всех сторон — целостный образ так и не сложился. Бесформенный квартал снаружи, беспорядочные пределы внутри, шумный арабский рынок вокруг. Так мало культуры, которую я мог бы осмыслить — кругом монолиты традиций, в которые мне не влиться. Я пытался вчувствоваться, примостился на берегу людской реки, текущей через Голгофу, но лишь получил замечание служителя-грека: не скрещивай ноги.

Одно я тогда, однако, вынес для себя крепко: храм не зрелище, но место встречи души с Богом. Чудо. Искренне жаждешь этого чуда всем сердцем — спеши; но если тобой движет лишь праздный интерес — не суйся. Рано.

Екатеринбург, июнь-2015

Реклама