I

Устроил перерыв в работе. Надо переключиться — открыл интервью с каким-то бизнес-тренером-путешественником.

«В каждом путешествии есть свой, особенный предмет поиска… Но мы-то с вами знаем, что во всех подобных сюжетах мы ищем только самих себя… Через новые картины, через новые переживания становится понятно что-то очень важное в нас самих. По исходу путешествий об этом говорят все участники команд. Я объясняю себе это так — новые отношения с невиданным прежде, с диковинным расширяют и уточняют твою собственную позицию в мире».

Зато картинки красочные, буду на них пялиться.

Произвольно всплыл в голове вопрос из недавно пройденного дурацкого «психологического» теста: «Что бы вы хотели сделать в первую очередь: покорить горную вершину, переплыть океан или пересечь пустыню?»

В горы я точно не полезу.

Пересечение океана… Кстати, не так давно мне со всей серьёзностью предлагали в таком поучаствовать. Точнее, отправиться в кругосветное путешествие, где покорение Атлантики лишь часть задумки.

У меня есть хороший друг, норвежец, который уже несколько лет живёт в России. В родной стране у него осталась десятиместная яхта океанского класса. Ему б её продать — актив который год стоит замороженным, а он вовсе не богач для такой щедрости. Ан нет, взялся выдумывать план кругосветки: маршрут, график, учёт подходящей погоды, характер океанских течений, визовые режимы… Там много подробностей, но я был выпившим и уставшим, запомнил только общую продолжительность мероприятия в три с небольшим года и, почему-то особенно ярко, рассказ о пересечении Атлантики, на которое потребуется дней двадцать.

В тот вечер я много поддакивал, а внутри царила обречённость. Наутро обречённость утихла: чёрт возьми, нечасто меня звали в кругосветку люди, владеющие и умеющие пользоваться яхтами океанского класса! Три года — не три года, а на Атлантику согласен.

Но продаст он яхту, скорее всего. У него сейчас дочка — ей и полугода нет. Может, уже продал.

Истории про яхты слышу с детства. Отец в молодости увлекался яхт-спортом — речным, естественно. Ходил в многодневные вояжи, собирался сдавать капитанские экзамены…

Этим увлечением очень волновал он свою маму. Однажды отец задержался — ну, мало ли, на воде всякое бывает, так моя будущая бабушка прям вся извелась. Пропал! Понедельник — на работу пора, а его всё нет! Поэтому, когда на горизонте появилась моя мама, бабушка тут же принялась её настраивать отговорить отца бросить сумасбродство. Создание семьи — дело серьёзное!

Бросил. По-моему, в своё последнее плавание он сходил как раз перед свадьбой. Конец весны — начало лета — лучшее время на наших реках. Свадьба была 25 июня.

Я с отцом на яхте только в однодневные прогулки ходил. Да и то мы были гостями-пассажирами. Папа всегда был равнодушен к происходившему. А я каждый раз с упорством вглядывался — жуть как хотелось ребёнку разглядеть в отце капитана.

А ещё Ташкент. О нём в семье куда больше, чем о яхтах говорили. По сей день частенько поминают. Да что там поминают! Дома тридцать лет всеобщая любовь к плову, баранине, чаю из пиал. Всё, разумеется, отцовского приготовления.

Папа в Ташкент по распределению после института попал, прожил там несколько лет. Предлагали остаться — отказался. Жалел? Что Ташкент у него был — точно не жалел. Маму возил в свадебное путешествие в Узбекистан. С тех пор там не бывал.

У бардов Никитиных есть песня об узбекской деревушке. Папа с мамой её любят, первый куплет пели так:

Был и я мальчуган и в те годы не раз
Про зелёный Чимган слушал дивный рассказ,
Как возил детвору в Брич-Муллу тарантас —
Тарантас назывался арбою.

И душа рисовала картины в тоске,
Будто еду в арбе на своём ишаке,
А Чимганские горы царят вдалеке
И безумно прекрасны собою.

Всё так, всё так. Разве что ишака я себе не придумывал — конец ХХ века как-никак на дворе. Давайте-ка автобусом.

Потом я услышал авторское исполнение песни, вторая строчка в нём отличалась от родительской: «Про зёленый Чимган слушал мамин рассказ». Какой такой мамин? Папин! Не знают ничего эти ваши барды про Ташкент…

А вот на второй куплет песни раньше я внимания не обращал:

Но прошло моё детство, и юность прошла,
И я понял, не помню какого числа,
Что сгорят мои годы и вовсе дотла
Под пустые, как дым, разговоры.

Там и дальше строчки есть, но до них я не дорос пока.

Хочу в Ташкент. Но в том городе отец — мой ровесник, а мама — совсем юная, ещё студентка. А что сейчас?

«… Нужно однажды поместить себя и под могучие струи тропического дождя, и в ночную охоту на кайманов, и в лодку с индейцем, ни слова не говорящим на твоём языке, но чувствующим малейшие перемены в твоём настроении, и в чопорную компанию английских бизнес-консультантов, и в ритм мерного горлового бормотанья буддистских лам… И тогда проявится то, о чём ты даже не мог подумать. Отлично понимаю, что во всём этом нет откровения мирового масштаба — Юрий Семенович Лотман об этом уже говорил примерно так — «чтобы вырасти, нам непременно нужен Другой, Другое».

Да что вы такое несёте, уважаемый бизнес-тренер? Во-первых, Лотман — Михайлович, во-вторых, развитие бытия через инобытие, через своё другое — это гегельянский концепт, семиотика тут ни при чём. Куда, чёрт возьми, смотрит научный редактор издания…

Ой, ну вас всех — пора обратно за работу.

II

Что бы вы хотели сделать в первую очередь: покорить горную вершину, переплыть океан или пересечь пустыню?

Я хочу в пустыню. Снова. Но не пересекать: пустыня не вызов, пустыня — состояние. Нуждающиеся к ней обращаются, а сильные ей живут.

О пустыне сложно говорить. Буквально: там пусто, то есть ничего нет. А как сказать об отсутствии? Частично можно на примерах из привычного мира. Скажем, когда выгружаешься из автобуса после полудня скоростных виражей, поражает — нет, не тишина, а внезапное отсутствие звука. Затем ощущаешь отсутствие запахов, отсутствие цветового разнообразия. Кстати, неплохо бы заранее побеспокоиться об отсутствии воды…

Но как описывать отсутствие вообще, когда вычел из обстановки всё, что знал? Через себя — ты-то остался. Что я чувствовал, пока шесть часов шёл в пустоте? Полноту. Полноту присутствия.

Как только оказываешься в пустыне, она целиком наполняется тобой. Кроме как в себя здесь вглядываться не во что. Но в себя смотреть придётся в упор.

В пустыне не всматриваешься ни в дикарей в лодке, ни в ночных кайманов на охоте, чтобы в них как в инобытийном зеркале разглядеть нового себя. Кругом нет ничего отражающего.

Тогда наконец понимаешь, что сам — отражение, и чувствуешь на себе взгляд.

Теперь в иных пейзажах мне немного недостаёт себя.

Январь 2015

Реклама