Тине

Люблю, когда в путешествии есть проводник. Вариантов его воплощения множество: это может быть приятель, который вводит в местную среду, художественное произведение или творец, чья история связана с пространством путешествия, конкретная дестинация или событие, где хочется побывать. Так, в мой первый — совсем краткий визит в Одессу проводником была песня Игоря Ганькевича «Прогулки по Одессе». Когда через десять лет я снова поехал в этот город, то меня вели рассказы Исаака Бабеля. А в недавнем моём итальянском путешествии проводником стал просто повод поездки — свадьба друзей, отметить которую они решили на вилле Ноццоле в Тоскане.

«Реализация миссии» проводника вовсе не обязательно становится главным впечатлением путешествия. Например, моим проводником в Дрезден было желание разыскать скотобойню-5, на которой в 1945 году несколько месяцев провёл пленный Курт Воннегут. Там он пережил кровавую и бессмысленную бомбардировку города англо-американской авиацией, потом это легло в основу его самого известного романа. Бойню я нашёл (ныне там Дрезденская ярмарка) — место отдалённое и совершенно нетуристическое, сам поиск его оказался немалым приключением. Однако самым мощным дрезденским впечатлением той поездки стало посещение Цвингера и, в частности, Галереи старых мастеров.

Если проводника не оказывается, или он выбирается недостаточно искренне (надумывается), то по окончании поездки у меня не возникает чувства полноты и завершённости. Будто бы прошатался всё время под ярко наштукатуренными на утеху туристам фасадами, а во двор так и не заглянул. Не говоря уже о том, чтоб оказаться причастным к чьей-нибудь местной трапезе.

Моим самым первым осознанным проводником стало желание побывать на зимнем море. Для меня, выросшего на Урале, море многие годы ассоциировалось исключительно с летним отпуском или каникулами, с пляжем, купанием и многочисленными курортниками (Петербург, отчего-то, у меня с морем не ассоциировался). В какой-то момент мне стало жутко интересно, а как это — побережье зимой. И было решено в один из январей съездить на Балтику.

На электричке из Риги мы приехали в Юрмалу и пошли по центральной улице Йомас. Глядя на заснеженные вывески мы поняли, что летом она — населённый торгово-развлекательный курортный променад. Но в то утро на ней никого не было: январь был серым, пасмурным и ветреным, хотя и не морозным. Наверное, вид полупустого приморского городка в несезон должен навевать смертную тоску, но мне он нравился: рекламный лоск был крепко засыпан снегом, зато наружу выступали настоящие юрмальские порядки. Их во всей красе явили три местные русско-латышские пары средних лет, которых мы встретили в одном из немногих открытых заведений, куда заглянули погреться ещё перед визитом к бушующему морю. Юрмальчане опохмелялись местным тёмным пивом и завтракали ароматными пирожками со шпеком. За едой они устраивали картельный сговор: договаривались о ценах, по которым собираются сдавать в аренду домики с грядущей весны.

Присутствие моря ощущалось везде и постоянно, как только мы сошли с поезда. Особенно отчётливо — ушами. С Балтики дул сильный ветер, и высокие юрмальские сосны ровно и громко шумели. Наверное, поэтому пляж от населённой части города оказался отделён песчаным валом — чтобы спасаться от постоянного ветра.

Мы вышли на пляж, и из глаз мгновенно полились слёзы. И дело вовсе не только в сбивающем с ног ветре: волнующаяся Балтика ошарашивала невероятной энергетикой. То была дикая бесчеловечная энергия; недружественная и невраждебная — попросту не оглядывающаяся на тебя. Бесцельная, она упивалась своей полнотой и мощью. Казалось бы: серое равномерно свинцовое небо, серая клокочущая вода, серый песок и серые отсыревшие строения, но картины ярче я не могу припомнить. Позже, когда я читал Шопенгауэра, то моей внутренней иллюстрацией к его концепту мировой воли (нечто неразумное, нелогичное, неподвластное уму и пониманию, бессознательное, иррациональное, непредсказуемое и непостижимое) непременно была та зимняя Балтика в Юрмале.

Находиться на пляже больше пятнадцати минут было невозможно, но и расстаться с переживанием этого невероятного шторма мы просто так не могли. Мы несколько раз прятались за песчаный вал, чтобы перевести дух, и снова выбегали на пляж. Окончательно продрогнув и промокнув, мы вернулись на улицы Юрмалы и обнаружили, что ушли довольно далеко на запад, а это значило, что найти открытое заведение для возвращения телу нормальной температуры будет затруднительно. Мы отрешённо брели и дёргали задрогшими руками двери попадавшихся на пути кафе, но всё без толку.

Наконец мы наткнулись на раскрашенный в кислотные цвета коктейль-бар. Ставни были подняты, а дверь открытой. Вошли — в помещении пусто и тихо. Мы громко поздоровались по-английски, и из подсобной комнаты за дальним концом стойки вышел парень лет тридцати. Он был в куртке и вязаной шапке, и вежливо сообщил нам, что заведение, вообще-то, закрыто. Однако приблизившись и разглядев двух нежданных дрожащих и зарёванных посетителей, улыбнулся, пригласил нас в зал, скинул верхнюю одежду и запустил кофе-машину прогреваться.

Мы устроились за столом у батареи, обвились вокруг больших горячих кружек с кофе и стали расширять сосуды неизменным Рижским бальзамом. Услышав, что между собой мы говорим по-русски, хозяин обратился к нам на нашем языке. Он рассказал, что нам надо было сразу говорить на родном, ибо англичан (да и северных европейцев вообще) в Юрмале недолюбливают: те устраивают в недорогую Латвию алкогольно-развратные туры, и их бесчинства порядком поднадоели местным. Завязался разговор о жизни курортного города.

Дзинькнул колокольчик на входной двери, и в бар вошла молодая женщина. С порога она громко по-латышски обратилась к нашему собеседнику. Тот ответствовал, указуя рукой на нас. Дама, не проходя в зал, выглянула из-за гардеробной стойки с вешалками-плечиками, отгораживавшей прихожую от основного пространства, развернулась и вышла. Через минуту вернулась, держа в руках автомобильную люльку-переноску. Спящего ребёнка она разместила на стойку рядом с отцом, не снимая верхней одежды, нагребла себе из холодильника в чайную чашку мороженого и уселась с ним чуть поодаль. В беседе участия она не приняла — не говорила по-русски.

В тот балтийский заезд мы предприняли краткую вылазку в Таллинн. Теперь на море стоял занудный штиль, и почти все три дня мы провели в кружении по средневековому Старому городу. Почти сразу мы приглядели недорогую кафешку в центре (а Таллинн, стоит признать, ощутимо дороже Риги), где перекусывали высокоугливодистыми блюдами, делая паузы в длительных прогулках.

В один из вечеров мы оказались вдалеке от привычного места питания, а голод уже давал о себе знать. Есть известный критерий: если в путешествии тебя вдруг стало всё раздражать и нестерпимо хочется домой — поешь. Сникшие, мы угрюмо плелись по слякоти ночных Таллиннских улиц от ресторана к ресторану: тот слишком туристический, этот беспричинно дорогой, там просто неуютно, а тут только китайская лапша… Наконец, измаявшись от нерешительности в ситуации гипервыбора, мы сказали себе, что сядем в первое попавшееся заведение и съедим там хоть что-нибудь для того, чтобы быть в состоянии принимать взвешенные решения насчёт дальнейших планов.

Первым попался вход в подвальчик, около которого было выставлено освещаемое большой свечкой меню. Не глядя на него мы спустились. Стены ресторанчика были отделаны грубой штукатуркой и выбелены, а под потолком тянулись синие полки, уставленные всевозможными бутылками — что-то греческое, решили мы. Не обнаружив никого в прихожей-гардеробной, мы прошли в обеденный зал и громко поздоровались в пустоту. Из кухни вышел индус, потом ещё один. Казалось, они были удивлены нам даже больше, чем мы им — индусам в греческом ресторане посреди зимнего Таллинна. Можно ли поужинать, осведомились мы. Чуть помешкав, хозяева предложили нам усаживаться. Один подал нам столовые приборы, другой удалился в кухню узнать, что у них осталось из съестного к столь позднему часу. Раздобыли овощей, рису и два карри: куриный и рыбный. Мы принялись подкрепляться, в кафе спустились ещё несколько человек. Все они были индийцами, и вели себя по-свойски, не как посетители — дружески здоровались с встретившими нас обитателями кухни, исчезали в подсобных помещениях, что-то бурно обсуждали за стоящим на барной стойке компьютером. На нас внимания никто не обращал.

С овощами мы разделались в два счёта, куриный карри одолели вприхлёбку с холодной водой, а вот с рыбным до конца так и не справились — даже зимняя Прибалтика не сгладила остроты индийских блюд. По-моему, это расстроило обслуживавшего нас парня. Зато кофе оказался хорош.

В Риге мы познакомились с ирландцем неопределённого возраста, которого звали не то Джек, не то Джон — я так и не запомнил. Да и не только я: непривычные к западным именам восточные европейцы вечно путались. «Да какой я тебе Джек (Джон)! — негодовал он. — Я Джон (Джек)! Я же ирландец, а не fucking американец!». Судя по всему, за плечами у него был опыт скитания по свету; теперь же он служил управляющим в хостеле и держал в том же здании небольшой бар для бэкпэкеров. Рюкзаков в ту поездку у нас ещё не было, да и остановились мы в просторных съёмных апартаментах, а не в хостеле, но выпивать в этом крошечном заведении нам понравилось.

Придя в один из вечеров в полюбившийся бар, мы застали его неожиданно пустым, а за стойкой работала неизвестная девица.
— Где все? — без лишней вежливости полюбопытствовали мы.
— Утром из хостела съехала большая группа.
— А где Джон?
— Ушёл на какой-то концерт и попросил меня подежурить. Садитесь, может, дождётесь его.
Мы сели. Я попросил стаканчик виски. Девушка переспросила — я ткнул пальцем в бутылку с желаемым напитком. Она сняла её с полки и стала озираться в поисках посуды. Не найдя ничего лучше, она извлекла из-под стойки типичный икейский стакан и опрокинула в него бутылку. Последняя была снабжена насадкой для сдерживания струи, и жидкость лилась медленно настолько, что это можно было почувствовать. Когда уровень виски превысил половину стакана, джонова заместительница обратила внимание на мою вытягивающуюся в изумлении физиономию.
— Я что-то не то делаю, да? — спохватилась она.
— Да, в общем, то… Вот только обычно наливают чуть меньшими дозами.
— Ой, извините. Ну, я не знаю, я в баре не работала никогда.

Джона мы в тот вечер так и не дождались, хотя сидели за стойкой его бара довольно долго. За это время я, признаюсь, осушил-таки поданный мне стакан-переросток. А потом даже настоял, чтоб с меня взяли плату хотя бы как за двойную порцию — не хотел портить карму, наживаясь на чужой неопытности. И мы направились домой. К тому моменту на Прибалтику налетел тёплый воздух; на нетрезвых ногах мы бежали в зимних пуховиках под проливным дождём по спящим рижским улицам и громко хохотали.

Сентябрь 2014

Реклама