У меня есть любимый сайт, переходя на который я спасаюсь от раздражающей меня действительности. Особенно часто это случается, когда хаос и неопределённость повышаются, я не могу сосредоточиться, всё кругом бесит, и работать совершенно не хочется (а надо). Это — carryology.com, он выстроен по принципу рубрицированного блога, авторы которого интересуются всевозможными сумками и приспособинами для упаковки и организации переносимых вещей. В общем, его содержание исчерпывающе объяснено в мотто: exploring better ways to carry. Созерцая картинки и описания многочисленных сумок, я впадаю в умиротворение. Видать, подсознание, глядя на это разнообразие форм, успокаивается, уверяясь, что и для окружающего меня хаоса можно подобрать оформляющую его конструкцию.

Особенным интересом у меня пользуются рюкзаки и сумки формата carry-on luggage. Они достаточно велики для упаковки всего необходимого в скоромное путешествие, и при этом не слишком ограничивают мобильность владельца. Внешний слой такого интереса понятен: действительность вконец задолбала, и срочно хочется свалить куда-нибудь. Казалось бы, банальный эскапизм, облечённый в типичные для офисного планктона стенания об отпуске. Однако, думается мне, дело здесь не только в малодушном желании спастись бегством от реальности. Есть для меня в этой сумкомании нечто привлекательное само по себе, некая завораживающая комбинация черт и характеристик.

Отчётливо этот свой интерес я понял тёплым сентябрём 2012 года в Одессе. В один из первых вечеров в городе мы гуляли по набережной в районе Каботажной гавани Одесского порта и по молу, где стоит гостиница «Одесса». Главное развлечение праздношатающихся там — пялиться на пришвартованные яхты. Вообще говоря, никогда никакого интереса к морю у меня не было (хотя я его обожаю с берега), а к судоходству и подавно. Я совершенно земной человек. Однако я с удивлением отметил, что некоторые покачивающиеся на волнах плавсредства просто примагничивают мой взгляд, хотя далеко не все.

Так, меня совершенно не интересовали гигантские плавучие бордели, блестящие всеми оттенками драгметаллов и поющие широченной амплитудой частот с явным нажимом на низкие герцы (тем не менее большинство зевак, как несложно понять, собирали именно такие экземпляры). Но и, например, стреловидные, супербыстрые едва ли не сверхзвуковые волнорассекатели меня тоже ничуть привлекали, наадриналиненный экстрим — не моя стихия.

Зато меня до дрожи тянуло к среднего размера судам, которые, как я потом сформулировал, лучше всего сочетали автономность и мобильность (при должном уровне комфорта, разумеется). Я впивался в них взглядом, пытаясь применить на себя ту независимость и отстранённость, которую излучали эти яхты. Они не принадлежали ничему и почти ни в чём не нуждались: порт портом, но в любо мгновение они могут направиться куда угодно (мобильность), а могут и просто зависнуть в открытом море, чтоб никто не докучал мирской суетой (автономность). Наверное, заворожённо глядя тогда на спящие в Одесском порту яхты, я интуитивно погружался в ощущение свободы самой по себе.

Так и с сумками: я обращаю внимание на те, что обеспечивают обладателю автономность и мобильность. Чтобы в любой момент встать — и направиться куда угодно.

 

Автономность и самодостаточность — вот для меня ключевые отличия настоящего путешествия от офисопланктонного отпуска. Он напоминает ситуацию, как я в детстве отпрашивался у родителей пойти погулять в соседний двор, который не видно из наших окон. Отпуск ещё больше подчёркивает привязанность к месту, выявляет долгосрочную несостоятельность ни в дороге, ни на новом месте. Важный с этой точки зрения аспект — ресурсный. В отпуске ты праздно растрачиваешь заработанное дома, при этом отчётливо понимаешь, что совсем скоро вынужден вернуться в рутину «зарабатывания». Поэтому ты никогда не можешь почувствовать себя полностью собой, но лишь проявлением той или иной грани. В случае путешествия (подчеркну — в моём понимании) жизнь не распадается на работу и отдых, она едина, локализована здесь и сейчас. Ты вплетаешь в единую нить и созидание, и отдохновение, и постоянное научение. И тогда ты — цельный.

Года два назад я наткнулся на чей-то пост о современных немецких Geselle и их Gesellenwanderung и поразился, насколько это традиционное скитание созвучно моим внутренним представлением о путешествии.

Молодой немецкий ремесленник (Geselle), закончивший своё профессиональное образование, не становится мастером автоматически по окончании обучения. Чтобы вступить в гильдию на правах равного, ему необходимо доказать обществу свою профпригодность, да и просто человеческую самостоятельность. Последние должны проявиться в ритуальном скитании — Gesellenwanderung (или Wanderjahre), в которое Geselle должен отправится до тридцати лет и/или до женитьбы. Он должен покинуть свой дом на три года и один день; в течение этого времени он не может задерживаться ни в одном месте дольше, чем на три месяца. Geselle покидает свой дом с пятью деньгами в кармане и должен вернуться с той же суммой: в путешествии он должен зарабатывать на жизнь своим ремеслом, но не имеет права наживаться. Всё время путешествия ремесленник должен носить свою традиционную одежду. (Формулировка моя, составлена по открытым источникам)

Такое путешествие — мистическая дипломная практика. Жизненный и профессиональный опыт плюс инициация в одном трёхлетнем приключении.

Я очень завидую этим немецким Geselle, и прекрасно понимаю, что мне такое путешествие не светит, как ни крути. Во-первых, конечно, мне уже есть тридцать. А во-вторых, зависть вызывает их владение конкретным востребованным мастерством, формализованным навыком, который востребован широкими массами, и который ты, используя рыночные механизмы, можешь продать фактически в любой части света. Хорошо быть профи в том, что необходимо всем — ты нужен везде, ты гарантировано находишь себе оплачиваемое занятие едва ли не в любой человечей общности.

Эта любовь к мастеровой специализации, думаю, во многом, имеет социокультурное обоснование. Мне, например, нравится, как писатель Алексей Иванов говорит про так называемую уральскую идентичность по труду, я считаю его объяснение в чём-то актуальным и для себя.

— … есть разные теории идентичности. Я сторонник той, которая заключается примерно в следующем: у каждой территории есть свой наиболее эффективный способ хозяйствования, способ освоения этой территории. Он формирует социум, который этим способом территорию и осваивает. На Урале наиболее эффективный способ освоения — промышленный, главная ценность — труд. То есть человек промышленной идентичности самовыражается через своё дело. На Урале каких героев ни возьми, все они самовыражались через свой труд: Данила-мастер, изобретатели Черепановы, инженер Славянов и так далее.

— Такая идентичность присутствует не только на Урале.

— Потому что не только на Урале есть промышленность. Но у нас эта идентичность возникла первой, поэтому её и можно называть уральской. Или горнозаводской — потому что она возникла в эпоху горных заводов. И на Урале до сих пор промышленная идентичность доминирующая, так как Урал и ныне — самая индустриализованная зона планеты.

— А для сельскохозяйственного региона труд, выходит, не ценен?

— Ценен. Но он не является способом самовыражения, потому что когда, скажем, добываешь руду, то работаешь в четыре раза больше — в четыре раза больше руды и наломал. А с одного поля за год не снимешь четыре урожая, сколько ни паши. Поэтому главные крестьянские ценности — не труд и дело, а собственность и власть. Это основа идентичности среднерусского, крестьянского региона, где самый эффективный способ освоения — земледелие. И герои средней России — не мастера, а богатыри, которые защищали землю…. (Из интервью родному журналу).

Вот только несмотря на эту тягу к овладению конкретным рыночно востребованным навыком (которое, в моём понимании, должно даровать инструмент самореализации и путь к свободе), на деле я никак не могу встроиться в жизненную канву узкого специалиста. Наверное, это врождённая черта личности: я всегда был хорош в целом, комплексно, при этом никогда не был безусловным лидером в отдельных дисциплинах. А в нашей мастеровой идентичности, как известно, хороший парень — это не профессия.

К тому же и моё воспитание не способствовало расстановке профессиональных приоритетов. Оно проходило по обезличивающей схеме «за всё хорошее и против всего плохого»: в школьные годы мне было велено уделять внимание не тому, что хорошо получалось и вызывало интерес, а наиболее скучным и неудающимся дисциплинам — их нужно «подтянуть». Изготовленный таким манером круглый отличник-болванчик плохо вписывается в чётко сегментированную заводскую систему разделения труда.

Как тут не стать поборником вечных универсалий?

Июнь 2014

Реклама