Скоро вылет из Москвы. Рабочие заботы уже позади — сижу в вагоне Аэроэкспресса, взгляд уткнут в заоконный вечерний пейзаж, растянувшийся от Павелецкого вокзала до Домодедова; накатившая усталость клонит в сон. Летать в столицу в режиме одного дня утомительно с самого начала: ранний подъём перед вылетом из Екатеринбурга, в условиях совиного характера организации сна, предопределяет угрюмо отрешённое настроение предстоящего бодрствования.

Поезд замедляет ход, проходит мимо отдалённого московского «спальника» — не то Чертаново, не то Бирюлёво. Замечаю, как на остановке тормозит набитый чертановцами автобус; люди, отряхиваясь и оправляясь, вываливаются из салона, резко меняя плотность окружающей их среды от состояния «сельди в бочке» до «наконец-то воздух». Завидую им: моторизированную стадию своего путешествия с работы они уже завершили, мне же ещё предстоит аэропорт — самолет — такси.

Завидую им прочувствовано. Мне очень хорошо знакомо это ощущение, когда после выматывающего (учебного в моём опыте) дня и долгого путешествия посредством общественного транспорта делаешь первый шаг на землю родного микрорайона из переполненного автобуса. Это как выдох успокоения после затяжного напряжения. Падение горы с плеч. Неопределённость вдруг отступает, время и пространство оказываются соизмеримыми с твоими силами и поддающимися контролю: теперь точно знаешь, когда попадёшь домой. Свои ноги не подведут. А у длинного дня начинает вырисовываться завершение.

Первые два десятка лет своей жизни я прожил в отдалённом микрорайоне, из них вторая половина густо пропитана транспортными мотаниями по различным районам нашего раскиданного по берегам Камы города. Это всегда было сопряжено со страхом; он редко приобретал острые панические формы, хотя бывало и такое, но присутствовал постоянно. Время, на которое пришлись становление и пик моих разъездов — середина и вторая половина 90-х годов. Не самое упорядоченное время в истории России, не отличалась устроенностью в те годы и городская транспортная система в моей родной Перми. Тогда решение задачи попадания из пункта А в пункт Б, особенно если этим Б был мой дом, было для меня из разряда первичных жизненных потребностей, говоря языком модели Маслова. Соответственно, обстоятельства, мешающие решению этой задачи, вселяли первобытный страх. А таких обстоятельств хватало: автобусы могли перестать курсировать по нужному мне маршруту (дело часто обстояло вечером, никакого нормального расписания не существовало, не было и альтернативного маршрута); если транспорт и приходил, то я вполне мог не поместиться в салон (это был вопрос совершенно не из области комфорта: плотность прессования пассажиров внутрь превышала предельную в разы, битвы за пространство для собственного туловища случались нешуточные); машины часто ломались по пути следования (ладно, если это случалось в населённой части города, но мой район и центр отделяет массивная лесополоса; оказаться посреди неё в сломанном автобусе зимней ночью — до сих пор один из моих кошмаров). Думаю, последствия этого страха со мной и поныне: например, выбирая съёмное жильё, я упрямо рассматриваю только квартиры в центре города (несмотря ни на кратно улучшившиеся условия общественного транспорта, ни на возможность личного); при этом любые отдалённые районы, даже новостройные и супер-благоустроенные, всегда мной воспринимаются как неполноценные.

Кажется, возможность нового переживания моментов такого облегчения для меня безвозвратно утеряна. Дело не только в воцарении определённости и отступании транспортно-территориального страха, что-то похожее мне предстоит испытать в скором будущем, когда после долгого пребывания в кондиционированной самолётно-аэропортовой атмосфере я выйду из терминала Кольцово и начну радостно дышать настоящим влажным ночным воздухом с густыми запахами. Важно и то место, куда ты возвращаешься: насколько вы сроднились, как глубоко ты принял в себя эту дельта-окрестность, свободен и спокоен в ней. Короче говоря, насколько ты дома. (Вопрос по ходу размышления: а есть ли у этого ощущения степени сравнения «более дома — менее дома», или оно бинарное «дома — не дома»?) Местом, которое дарило мне ощущение спокойствия малой родины, был тот самый отдалённый микрорайон Перми. И сейчас мне видится, что его транспортная оторванность ещё более усиливала это ощущение.

Это место было единственным домашним пространством для меня. С момента переезда нашей семьи в центр города прошло немало лет; позже я сменил несколько квартир и городов, но никогда меня больше не наполняло радостью переживание возвращения домой. Иногда после переезда я бывал в родном микрорайоне (некоторое время там ещё жила моя бабушка), помню, странное эмоциональное состояние тех визитов: инстинктивно я ощущал себя дома, но рационально я понимал, что центра этой домашней дельта-окрестности — нашей прежней квартиры, уже не существует. И я судорожно цеплялся за улетучивающееся чувство, за исчезающее остаточное силовое поле, лишённое источника.

Наверное, дело в освоенности пространства. Тамошняя территория для меня была цельной, внутренне плотной, самодостаточной, осмысленной и изученной. Ребёнком я облазал все дворы, переулки и закоулки, с тех пор я чувствовал каждый квадратный метр территории своим, частью внешнего пояса своего Я. Пространства вокруг иных моих жилищ такими свойствами не обладали: улицы были лишь пустыми декорациями, оконтуривающими мой путь в очередную квартиру или из неё. Смогу ли я освоить до уровня домашности ещё какое-нибудь место, превратить его из реденькой сети, сплетённой ниточками фасадов, в живое, субъективно заряженное поле? Думается, для этого необходимо вырасти в этом окружении, впитывать окружающий пейзаж; чтобы это была именно та среда, от которой ты сначала дистанцируешься, полагая её объектом изучения, а себя впервые пробуя в роли субъекта. Второе детство мне вряд ли светит.

Лето 2013

Реклама