Этот текст появился с полпинка моего хорошего друга и коллеги Тёмы Коваленко, который в конце прошлого апреля, когда я только ещё начинал свои майские каникулы в Германии, попросил моих авторских описаний Берлина. Тогда я с ходу ответил ему развёрнутой СМСкой: «Приключений тут всегда хватает, Берлин уже в который раз мне не подчиняется. Планировать поездку в Берлин — гиблое дело. Сюда надо не с заранее составленным планом ехать, а с открытыми глазами, чтоб ориентироваться на местности. Мне это нелегко даётся». Подтверждаю и теперь: действительно, каким бы продуманным ни был мой план пребывания в Берлине, он каждый раз претерпевает серьёзнейшие изменения. Нет, понятно, что любой заранее составленный план требует корректировки на местности, но у меня в случае с Берлином корректировка превращается в полное перекраивание.

Оказавшись впервые в этом городе я, признаться, испугался. Никаких привычных европейских древностей там не наблюдалось, не было и знакомой мне радиально-кольцевой планировки со старым городом в центре. Зато было очень отчётливо ясно, что город постоянно меняется: куда ни глянь, всюду на горизонте торчал строительный кран, а автомобильные дороги и метрошные рельсы вечно оказывались перекопанными в самых неподходящих местах. Почему-то мне именно инфраструктурные задачи запомнились более всего из того визита; наверное, для русского провинциала с чемоданом на колёсиках и небольшим опытом загранпоездок передвижение по кипучему Берлину стало серьёзным вызовом.

В случае последней моей поездки в Берлин транспортные передряги у меня начались ещё в Екатеринбурге. Эти приключения я описывал подробно в другом тексте, а здесь приведу лишь основной сюжет:

«Конец апреля, мы собираемся в Берлин на длинные майские выходные. За день до вылета в середине весны наступает февраль, погода из состояния «солнечно-бодренько» безумным рывком прыгает в разряд «мрак-дубак»: температура пляшет около нуля, небо из накативших свинцовых туч низвергает снежные ливни. Внимательно следим за электронным табло аэропорта: полёты, можно сказать с небольшой натяжкой, выполняются по расписанию. Да и правда, мы снега, что ли, не видали, сугробами нас напугать решили? Ну подумаешь, в конце апреля… Самолёты ведь из зимней в летнюю резину не переобуваются. Поэтому радуемся, что уже завтра вырвемся из очередного климатического издевательства весны-2014, и собираем рюкзаки.

День вылета (лучше сказать — ночь перед, так как вылет ранним утром). Температура уверенно опускается ниже нуля, а к непрекращающимся снежным испражнениям добавляется шквалистый ветер. На такси, которое еле ползло по заснеженному гололёду, приезжаем в порт. Досмотр, чашка кофе в чистой зоне. Наш рейс, который должен был вылететь из Кольцово в 6:15 до питерского Пулково, оказывается первым, отложенным по погодным условиям. Для екатеринбургского Кольцово начинается один из самых серьёзных метеосбоев, которые случались на нашей памяти: часов двадцать аэропорт не принимал и не отправлял воздушные суда (было лишь одно исключение — самолёт из Бишкека, и над ним потешался весь порт), число задержанных рейсов исчислялось десятками…

… В общей сложности мы провели в аэропорту Кольцово десять часов. Рейсы откладывались постепенно, на час-полтора, видимо, авиаторы лелеяли надежду, что стихия уймётся. Но та и не думала. Только когда очередной наш предполагаемый вылет перенесли на шесть вечера (первый, повторюсь, был запланирован на шесть-пятнадцать утра) и мы поняли, что пропускаем все разумные стыковки до Берлина, мы поехали спать домой. В общей сумме мы потеряли около 35 часов планового отпуска.»

Произошедшее, разумеется, не берлинская вина, но моё общее впечатление от Берлина как своевольного города лишь подчёркивает. И понятно, что полуторадневная задержка немало спутала наши карты.

Поимев ещё на пути в Германию упомянутые приключения, я сделал для себя оргвывод: отбросить планирование и стать более открытым к тому, что Вселенная предлагает здесь и сейчас. Не надумывать себе пустых ориентиров, а считывать надвигающиеся возможности. И полегчало. Потому что Берлин, если почувствовать его волну и отдаться ей, сам будет тебя вести. Причём делает он это, на удивление, вежливо и аккуратно, без эксцессов, экстрима и крайностей.

Дело в том, что Берлин хоть и своевольный организм, но, как мне почувствовалось, не капризный. (Капризным я бы назвал, например, Таллин(н), — не спрашивайте, почему, просто интуитивное ощущение). Дело в том, что у Берлина слишком сложная судьба, для того чтобы быть капризным. Этот нестарый по европейским меркам город в последние полтора века его жизни столько раз перекраивали, рушили, восстанавливали, объединяли, разъединяли и снова соединяли, что смирение и терпение не могли здесь не появиться хотя бы в качестве иммунитета к вечным (часто насильственным) переменам. Как тут не станешь толерантным!

Кстати, вот что мне показалось важным: Берлин, храня память о произошедшем с ним, умело держит баланс. С одной стороны, не впадает в советский обезличенный гигантизм, когда конкретные жизненные истории конкретных людей подменяются обобщённым бездушным изваянием «Неизвестному солдату» или «Скорбящей матери» (есть, конечно, в городе советские памятники, например, в Тиргартене и в Трептов-парке, но это не правило). С другой, стороны, свои рубцы Берлин не выпячивает на каждом углу и при каждом удобном и неудобном случае. (Последним, скажем, грешит Варшава, где и шагу не ступить, не нарвавшись на табличку а-ля «Здесь гитлеровцы постреляли таких-то поляков» или просто стену с заботливо незаделанными пулевыми отверстиями в штукатурке. Память эта святая, понимаю, но настроение у фланёра невольно случается тоскливое). Есть, конечно, в городе самый известный и педалируемый шрам, но и он сейчас зачастую подаётся как энтертэйнмент, а не как незаживающая рана. Для сравнения: а смогли бы мы представить такую же включённость в туристическую индустрию варшавского моста между большим и малым гетто, какую немцы устроили на чек-пойнт Чарли?

Оттого известная на всю Европу берлинская тусовочность и бесшабашность редко когда уходит в полный отрыв. Потому что это не протест подростка, который стремится отморозить уши назло бабушке. Это веселье человека, вкусившего соль самостоятельности и опыт непредсказуемости судьбы, но не постаревшего душой (простите за пафос). Я бы даже осмелился назвать это берлинское раздолбайство продуктивным.

 

***

Есть такой разряд книг, которые я называю философией для одноклеточных. Снобизм снобизмом, но некоторые из них я всё же почитываю (однако, стараюсь об этом не распространяться). В одной из них читателю для скорейшего достижения светлого будущего, а это характерная черта подобных изданий, предлагалось выполнить упражнение под названием «Карта зависти» — перечислить, кому и почему он завидует. В качестве примера давалась такая строка: «Кому завидую — Иосиф Бродский; почему завидую — великий поэт».

Этот пример меня зацепил, я стал думать, а завидую ли я в чём-то Бродскому. На первый взгляд — вроде бы нет. В том, что он гениальный поэт, точно не завидую — тут мне с ним сравниваться нет никакого резона. Однако после пары дней раздумий в фоновом режиме я обнаружил, что всё же кое в чём завидую нобелеату, и объект этого чувства отчётлив и конкретен. У Бродского был его Питер: поэт в нём родился, он его боготворил и пронёс это высокое чувство к родному городу через всю свою жизнь.

Мне же такого чувства суждено не было. Всю свою жизнь я живу на Урале: родился и вырос на западном склоне хребта, последние семь с небольшим лет живу и работаю на восточном. Оба города, которые я называю родными, никогда не вызывали у меня ни банального интереса к истории или архитектуре, ни тем более каких-то тёплых чувств — а вообще-то, невнимательным или нелюбопытным я себя не назову. Я просто жил здесь, потому что судьбой было решено, чтобы я родился именно тут. Хорошо ли мне в них живётся? Я не знаю. Я эти города не чувствую, я в них просто существую, потому что такова данность. И я завидую Иосифу Бродскому, что ему посчастливилось/удалось почувствовать и полюбить свой родной город, а я этого не сумел.

Первым городом, который продемонстрировал мне, что между человеком и местом может обретаться глубинная связь, стал Берлин. Я почувствовал это ещё в той первой поездке, хотя никак не мог расшифровать сложившегося смешенного впечатления. Но мне впервые отчётливо захотелось вернуться, что я и сделал.

Мой интерес и тяга к Берлину не были предметными, он не очаровывал какой-то одной своей стороной. Как, например, очаровывает имперской музейностью Вена (тоже, кстати, капризная — что поделать, пережиток долгого царствования); как очаровывают мимимишной картинной уютностью, прибранностью и пасторальностью альпийские городки Швейцарии и Словении; как можно пускать слюни, вспоминая курортное Средиземноморье.

Помню, что-то похожее на берлинский магнетизм я ощутил в Одессе — черноморская жемчужина тоже задела во мне какие-то глубинные механизмы. Однако между ними есть осмысленная разница: в Одессе мне хотелось пожить (жёстко отмерянный период), в Берлине же хочется жить (без заданного ощущения конечности). Почему — я не отвечу, не сформулирую, это схватывание на уровне ощущений и интуиции, а они, как известно, плоховато рационализируются. Да и опыта путешествий у меня маловато, чтобы так запросто сопоставлять города и страны.

Под конец оговорюсь, что это повествование — не руководство к действию и не оправдание намерений. Это созерцательный текст. Сказанное вовсе не значит, что я уже упаковал чемоданы и навострил лыжи в сторону немецкой столицы. Нет. Я лишь отмечаю про себя и рассказываю о том, что Берлин стал первым, кто показал мне, как человек может войти в глубинный резонанс с городом. До него я просто не представлял, как это бывает. Теперь мне бы хотелось понять, взаимно ли это проникновение.

Июнь 2014

Реклама