Мне всегда сложно принять чью-либо сторону. Я не силён в краткосрочных тактиках, склонен укрупнять проблемы до вселенского масштаба и ударяться в метафизику. И я хорошо знаю, по-настоящему верное решение — то, что ведёт к единству; а всё, что провоцирует разделение и педалирует различия — ложно. Потому что хоть правда и своя у каждого, но эту самую персонифицированную правду ни с кем не разделишь. Не рассказывайте мне, кто прав, а кто виноват; тем более не просите выбирать из них. Истина, благо и прекрасное — едины, и я всегда хочу выбирать то, что объединяет на пути к ним. Я хорошо это усёк, разве что, может, пока ещё недостаточно глубоко верю.

— Какое, к чёрту, прекрасное?! Пока ты тут сидишь и рассуждаешь, ОНИ сейчас придут и раздавят НАС. Нужно срочно действовать! — часто мне приходится слышать. Да-да, мне уже говорили, что времени подумать совсем не осталось, и нужно судорожно трясти то самое плодовое дерево.

Так сложилось, что я всегда и всюду был немножко чужаком — едва ли не в каждом социуме, в котором мне приходилось присутствовать. Не отщепенцем или выродком, нет — но будто бы не до конца своим. Вроде бы абсолютно нормальный с точки зрения групповых обычаев, но при этом слегка ненормальный в смысле групповой статистики. То ли телосложением не удался, то ли характером.

Но я грешу на мышление. Изначально я — рассудочный человек. Обычно, когда об этом заходит речь при личной встрече, я демонстрирую собеседнику на своей правой руке гипертрофированную линию головы — линию Сиднея, идеальной прямой пересекающую ладонь поперёк. Я не любитель хиромантии, но в данном случае это — прекрасна иллюстрация моего внутреннего устройства.

В примате необузданного рассудка нет ничего хорошего, гордыня — вот ключевое его следствие. Уж я-то это точно знаю. Оттого в своё время шопенгауэровское мировоззрение так меня восхитило своей яростной антирациональностью. Разум — паразит на человеческой сущности, говорит теоретик мирового пессимизма Шопенгауэр. А мне не терпится с ним согласиться — так надоел паразит.

Рассудок мыслит разделениями. В первую очередь он выделяет самого себя, дистанцируясь от мира-объекта в качестве познающего. Оттого, видать, не могу не выделяться, не могу слиться в единении. Причём это действует в двух направлениях: отделяющий себя от мира будет отторгнут миром из себя. Поэтому я прекрасно понимаю, что даже займи я чью-то сторону, на следующем шаге развития событий мне, скорее всего, укажут на дверь.

***

— Religion? You must be Christian? — I haven’t got any special religion this morning. My God is the God of Walkers. If you walk hard enough, you probably don’t need any other god.

Люблю эту цитату из Чатвина. Сам он, рассказывая о своих путешествиях, обычно говорил со смешком, я же отношусь к тезису серьёзно. Для меня созерцательное состояние крепко связано с движением и просто ходьбой, будто бы мне нужно почти буквально в него войти. И тогда созерцательные прогулки обнаруживают красоту и гармонию хоть в Дрезденской галерее, хоть в полуразвалившихся спальных окраинах больших городов. Больше всего меня захватывают открытые пространства и широкие горизонты. И хочется раствориться и рассеяться, чтобы обнять собой всё окружение, слиться с ним, быть нигде и везде одновременно. Перестать быть телом и превратиться в смысловое поле, пронизав собой пространство.

Вынужденная коммуникация — худшее в таком состоянии. «Ой, а не считаете ли вы, что барокко на этом здании выглядит более гармоничным, чем на дворце напротив? На том ангелочки какие-то слишком уж аляповатые…» — Смею вам заметить, что за мгновение до вашего вопроса я как раз и был тем самым барокко, и вот этим, и даже вон тем с ангелочками. Во всяком случае, стремился им стать. И, знаете, мне было очень даже неплохо: настолько, чтобы просто наслаждаться своим бытием, не удосуживаясь на рефлексию относительно аляповатости отдельных элементов.

Но про ангелочков — это ещё ничего, бывают и другие окрики. «Слышь, пацан, ты чё тут делаешь? Ты с какого района?» — вот тут уже действительно приходится выбирать сторону и действовать.

Июль 2014

Реклама