Мы приехали к Руслану в гости. Он недавно перебрался жить в Верхнюю Пышму́ — шестидесятитысячный городок-спутник Екатеринбурга. Пока мы разглядывали густо населённую предметами советского обихода двухкомнатную квартиру в тихом зелёном районе, Руслан делился своими переживаниями: оказывается, он несколько месяцев не мог решиться на переезд. Жилплощадь принадлежала руслановым бабушке и дедушке, а сам он провёл в этой квартире и близлежащих дворах почти всё детство. Сейчас же он силился отрешиться от груза тех воспоминаний и устоявшихся моделей поведения и восприятия, силился по-новому увидеть десятки лет знакомое пространство, переосвоить его, связать со своим будущим, а не прошлым. Должно быть, ему очень непросто.

Мы пили вино и под чутким руководством хозяина готовили обильную вегетарианскую трапезу. Затем, поев, мы вышли фланировать по улицам Пышмы; стояла тёплая светлая летняя ночь — редкость в этом году на Среднем Урале. Проходя мимо очередного пустынного перекрёстка с мигающими оранжевыми глазами светофорами, я вдруг вспомнил короткий диалог, невольным свидетелем которого оказался семь лет назад в том же месте. Тёплыми днями неподалёку от этого перекрёстка всегда расстилался импровизированный рынок, и однажды я как обычно после работы подошёл к нему купить на ужин овощей от местных огородников. Какая-то растрёпанная мамаша стояла в соседней очереди, за руку держа дитё лет пяти-шести. Их разговор обстоял так:
Р е б ё н о к (указывая на фруктовый лоток): Это чо?
М а т ь (раздражённо): Груша.
Р е б ё н о к: А чо такое «груша»?
М а т ь: Ну это как яблоко.
М а т ь (в окно киоска): Две пачки «Бонда» красного.

Я прожил в Пышме чуть больше полугода, когда только перебирался из Перми в Екатеринбург. То было странное время. Самым странным в нём было, как я вообще отважился на бегство из родного города. Мне в Пышме было тяжело, постоянно было страшно: тем бегством я бросил себя в совершенно иное место и в неизвестные условия. Я вечно ждал, что мой новый мир обязательно рухнет, но не мог предположить, с какой стороны начнётся обрушение. Я боялся будущего, потому что я не мог его предсказать, им управлять.

Нынешний визит в Пышму тоже вызвал страх. Но если прежний был острым, то теперешний отзывался глухой тяжестью.

У меня в голове есть чёткая картинка, иллюстрирующая, что такое застой. Она отложилась в моём сознании ещё в юности, и с тех пор я часто на неё ссылаюсь. Как-то летом, когда я закончил какой-то из старших классов, отец организовал мне подработку: устроил на Завод в отдел обслуживания компьютеров и оргтехники. Коллеги по большей части оказались молодыми ребятами, старше меня, но не критично: мы хорошо ладили и непринуждённо общались. Все лето вместе с ними я тянул локальные сети, бегал менять выдохшиеся картриджи в принтерах и копирах, устанавливал софт на новоприбывшие системники. В сентябре я ушёл; с тех пор я изредка встречал кого-нибудь из коллег на улицах своего микрорайона, но наше общение обычно ограничивалось лишь взаимным приветствием.

Через два или три года я снова очутился в рядах трудящихся на Заводе. На этот раз я проходил языковую практику в отделе технического перевода. В один из первых дней моего нового появления на предприятии я пошёл проведать своих прежних «компьютерных» сослуживцев. Когда я вошёл в кабинет, я был потрясён: в нём не изменилось ничего. Расположение столов, коробки с инструментом, брошенные рабочие халаты, респираторы и перчатки — всё было ровно так же, как когда я прощался с ними три года назад. Мне казалось, что даже пыль лежала та же. Ребята по-прежнему коллективно закупали ящиками давно излюбленное пиво, так же по средам ходили играть в футбол на хоккейную коробку во дворах недалеко от Южной проходной Завода. Зато в моей жизни за время, что мы не виделись, произошли колоссальные изменения: я окончил лицей, поступил в университет, через год поступил в ещё один (от него я и проходил практику); у меня бурлила личная жизнь. И вдруг я буквально оказался отброшенным в прошлое. Когда я осмыслил происходящее, мне стало страшно.

Сейчас ситуация сложилась наоборот — вернувшись в место, связанное с прошлым, олицетворением пыльного застоя оказался я сам. Пышма, кроме всего прочего, — столица одного из крупнейших в стране холдингов — Уральской горно-металлургической компании, а значит, центр её прибыли. Компания немало вкладывается в развитие своего территориального центра; к тому же городок умело пользуется своей близостью к Екатеринбургу, выставляя себя удобным и едва ли не элитарным спальным районом в составе Екатеринбургской агломерации. В результате территория стремительно обновляется. Въезжая в Пышму в этот раз, я буквально не узнал её: многочисленные кварталы малоэтажной застройки середины прошлого века исчезли, а на их месте появились корпоративный университет УГМК, сквер, новое высотное жильё и широкие автострады.

А что я? На вид уж точно не поменялся. Живу всё там же, служу всё в той же конторе. Мне вдруг подумалось, что за семь лет, город изменился куда сильнее меня. И снова внутри зашевелился страх: но не боязнь неизвестного будущего, а боязнь его отсутствия.

В голове опять всплыли слова, которые я не без эстетского самобичевания выводил в записной книжке под конец минувшего апреля накануне своего тридцатилетия. «Будучи подростком, я считал, что полноценная жизнь к этому возрасту уже заканчивается. Сейчас же меня мучает понимание, что моя настоящая жизнь к тридцати так и не началась. К четвёртому десятку, говорят, человек подходит с оформившимся опытом своих юных лет. Если так, то мой опыт заключается в безвольной растрате отведённого мне времени. Это — жизнь в рутине повседневности и в трясине скуки. Не приходя в сознание. Никогда я даже по течению не плыл: всегда топтался в болотистой заводи у самого берега в страхе выйти на середину реки. Так ни разу и не отдавшись даже естественному потоку, всю жизнь малодушно подыскиваю неопровержимые доказательства, почему делать это смертельно опасно».

Июль 2014

Реклама