Удивительно: в этот раз ехать на верхней боковой полке оказалась не так и противно. Может быть оттого, что я, покупая последнее место в плацкартном вагоне неизвестного проходящего поезда, был внутренне готов к худшему. Потому что в моей внутренней иерархии, сложившейся за почти десять лет постоянного железнодорожного мотания между двумя городами, верхние боковые полки занимают последнее место. Видать, иногда реальность может не соответствовать нашим ожиданиям, сформированным на основании старых убеждений. Может быть, стоит почаще пересматривать свои принципы.

Верхняя боковая оказалось не столь плоха ещё и потому, что поездка выдалась на позднюю ночь и раннее утро. Ехать на этом месте в дневное время было бы сущей морокой. Днём лучшее всего ехать в удобных креслах с эргономичной спинкой, вот только жаль, что экспрессы, целиком составленные из таких вагонов, пару лет как отменили. Сейчас разве что прицепляют на короткие дистанции несколько вагонов с такими «самолётными» сидениями к обычным поездам дальнего следования.

Хотя больше всего я люблю ездить вечером. В погожий ясный день, когда солнце уже клонится к закату, мне проще и глубже всего удаётся погрузиться в атмосферу путешествия. Я уставляюсь в окно и замираю. Мой взгляд ни за чем не следит, да и устремлён ли он куда-то — сложно сказать. Мерно мелькающие перед глазами элементы однотипного пейзажа настраивают на созерцательный лад, постепенно пейзаж проникает в меня, я растворяется в нём. Пространство окончательно захватывает власть над душой. Необъятные горизонты впитывают в себя время. Мгновение застывает, признавая свою неспособность охватить весь простор.

Но вот в вагоне зажигают свет — ужасный момент! Он будто грубой рукой выдёргивает меня из прежней погруженности в безграничное обволакивающее единства этого мира. Дрожащий жёлтый свет заставляет эгоизироваться. Разобрать пейзаж за окном становится трудно, а я начинаю ощущать себя запертым в железном контуре вагона. Эта трансформация всегда оставляет какое-то вяжущее послевкусие у меня во рту и сухость в глазах, как вынужденное резкое пробуждение из глубокой фазы сна.

В детстве я безоговорочно предпочитал автобусы и автомобили поездам и трамваям. Тому у меня было выверенное объяснение: рельсовый транспорт несвободен, в выборе направления движения он жёстко ограничен наличием так необходимых ему стальных направляющих. А автобусы и автомобили — нет. Оттого последние в моём детском мировоззрении заслуживали большего уважения, и передвижения ими приносили больше удовольствия. В глубине души, разумеется, чтоб иметь ещё большую свободу действия, мне очень хотелось быть не просто пассажиром «освобождённого» от путевой обречённости транспортного средства, но управлять им самостоятельно. Это, однако, мне казалось далёкой и несбыточной мечтой.

К тому моменту, когда возможность управления транспортным средством перестала быть мечтой, я наконец-то стал с вниманием и уважением относиться к возникающим ограничениям. Я стал ценить даруемую ими предзаданность. Я часто страдал от гипервыбора: когда у тебя более-менее всё неплохо получается, когда, как это любят говорить на лицемерных школьных выпускных, перед тобой открыты все двери, но при этом ничего особенно не вызывает страсти и желания (в школах их неплохо умеют отбивать), то мало что хорошего из тебя выйдет. Ты тратишься по чуть-чуть на все направления, но ни по одному не достигаешь весомых результатов. А ограничения позволяют экономить и концентрироваться.

К тому же экономить позволяет умелое делегирование ответственности. Как-то меня спросили, почему путешествуя по Европе, я не беру машин напрокат, но для передвижения между городами пользуюсь общественным транспортом. Я ответил: так покупаешь себе свободу внимания и расширяешь спектр доступных в пути занятий, хотя и ограничиваешь свободу внезапного изменения направления движения. Пока дисциплинированный и ответственный машинист ведёт поезд по пробитым сквозь Альпы идеально гладким рельсам, можно читать, работать, информационно готовиться ко встрече с новым городом, трепаться с соседями (социализироваться, так сказать), пялиться на невыносимо пасторальный заоконный пейзаж, или просто спать похмельным сном после мультикультурной и мультиалкогольной вечеринки накануне.

Как-то раз в заполненном на треть междугородном автобусе на пути в Челябинск мы встали в традиционную пробку при въезде в город. Вот было бы здорово, фантазировал я, если бы люди из стоящих рядом машин пересели в наш автобус. Тогда б и пробка рассосалась много быстрее, и атмосфера оказалась менее загаженной выхлопами жжёного топлива, да и люди эти могли бы не дёргать ногу с педали на педаль в нервном автотрафике, а мирно прикорнули бы на мягких сидениях с эргономичной спинкой…

… но это лишь фантазии. Потому что на деле отечественное междугородное автобусное сообщение вовсе не расширяет спектр доступных в пути занятий. Состояние асфальтового покрытия, квалификация водителя, да и вся дорожная обстановка в целом предлагает вам лишь возможность почувствовать себя мешком с картошкой или вязанкой дров. А погружать себя в такие условия мало кто хочет. Вот и получается, что или картошка — или бери ситуацию в свои руки, садясь за баранку водителя.

Но я не хочу лидерства. Меня не прельщает тщеславие предводителя, а уж ответственности вожака мне точно не надо. К тому же среда, в которой придётся реализовывать это самое лидерство, и вовсе отвращает — сами прекрасно знаете, как мало взаимного уважения случается на российских автодорогах. А я болезненно чувствителен к хамству.

Хочется просто быть собой и делать своё дело. И если по пути с остальными, то едешь в публичном вагоне по проторённым дорогам (с должным уровнем комфорта, разумеется), доверившись умелому правителю железнодорожного состава. Как стало не по пути — встал и вышел. А дальше: пересел ли, остался на месте или сам пошёл в иную сторону — неважно. Главное, что есть свобода действий, и есть ресурсы на движение по выбранной траектории (иначе какая это свобода без ресурсов? Иллюзорная).

Тут вспоминаются слова моего научного руководителя. В один из тёплых погожих вечеров мы сидели у него дома и никак не могли приступить к обсуждению темы моего диплома, болтая о том и о сём. Ситуация расслабилась еще больше, когда его супруга принесла нам прекрасный по-ленинградски сваренный ароматный кофе.

На стенах и полках светлой гостиной в беспорядке теснились картинки с видами Израиля, но среди них не было ни одной фотографии в жанре а-ля «я и памятник». Я вдруг решил уточнить: «Лев Соломонович, а вы сами в Израиле-то бывали?». Старый доцент не без назидательной ноты в голосе ответил, что не бывал, и что сейчас ему куда важнее появившаяся в последнее десятилетие возможность в любой момент, как он только пожелает, оказаться там. Я не берусь оценивать долю кокетства в его высказывании, однако из истории родной кафедры знаю, что Льву Соломоновичу в период советского застоя немало поломали карьеру, наверное, в том числе и из-за пятой графы, но уж точно — из-за невыносимости характера.

Вообще, такие душевные моменты в наших беседах случались не более пары раз за всё время общения, мы не были особо близки. «Как ходят к научруку? Сначала на консультации, затем в палату, потом — на могилку» — это не про нас. В конце концов, мою защиту выпускного проекта государственная аттестационная комиссия оценила лишь на «хорошо», тем самым с треском обломав в самый последний момент мой «красный диплом» экономиста-математика.

Лет шесть или семь спустя после той злополучной защиты, я, уже живя и работая в другом городе, в очередной раз приехал на выходные навестить сестру и родителей. К тому же в то же самое время в родной Перми со схожими целями находился и мой замечательный друг, которого я давно не видел — теперь он обитает в Питере. Мы встретились и стали неспешно прогуливаться по центральным улицам малой родины, громко ведя беседу. В какой-то момент я, вздрогнув, заметил идущего устремлённой походкой нам навстречу Льва Соломоновича. Мы остановились. Я натянул приветственную гримасу и громко поздоровался. Старший научный сотрудник рывком вскинул на меня лицо — оно было болезненно воскового цвета и с искажённой мимикой. Он молча проскользил по нам отсутствующим взглядом и быстро прошагал мимо, почти не меняя старческого изгиба корпуса.

Наверное, ему перестало быть по пути с нашим миром, и он удалился в свой внутренний Израиль.

Июль 2014

Фото Евы Ереминой

Реклама