У меня есть любимая сумка. Однажды я в шутку сформулировал, что она вырезана из цельного куска коровы, и теперь часто повторяю эту словесную конструкцию на дружеские замечания типа: «Оу, классный бэг!». Бэжик и вправду изготовлен из толстенной говяжьей кожи. Я прекрасно осведомлён, что под нож шли исключительно французские молочные коровки, стадию дубления их уже отделённый от тушки эпидермис проходил в Италии, а готовые товарные листы сшивали в маленькой хипстерской мастерской в Америке. А уж как ремесленный результат этой глобализованной производственной цепи добирался до никогда в Штатах не бывавшего меня — и вовсе отдельная детективная история. (Товарищи американские хипстеры на доставку не заморачиваются, и по старинке продают свои изделия исключительно с лотка в магазинах, рекламируя их, однако, в международных интернетах).

Конструкция у бэга простая. Сумка закрывается на один замок: крышка-клапан накрывает вход в единственное отделение и пристёгивается к лицевой стороне прямоугольного тела. Подпружиненный язычок застёжки просовывается под скобу замка и, встав на уготованное ему место, резко распрямляется, щёлкая со звенящим отзвуком. Это чуть модифицированная реплика оборудования, которое использовали американские почтальоны в 1930—1940 годах. Оттого самое верное её наименование — postalbag; в общем, приемлемо и родовое название — мессенджер; но и на незатейливое «портфель» мы с бэжиком тоже не обижаемся.

С рациональной точки зрения этот мой мессенджер жутко нелеп. И бог с ними, недостающими кармашками и отделениями, — в пустом состоянии это мастеровое произведение вытягивает более двух килограммов рыжекожаного веса! Тот ещёмонстр. Ведь и габариты сумки немалые — видать, почтальоны в США в середине прошлого века тягали на себе нескромные килограммы бумаги. Кстати, в ту пору для почтовых сумок кожу использовали попроще и потоньше, так что типовая postalbag весила легче мой воссозданной. Только сейчас на дворе не тридцатые годы, да и я не почтальон.

Но я всё равно люблю свой гигантский мессенджер. Люблю его не функционально, а сам по себе: потому что подобранная дизайнерами форма и размер как нельзя лучше подчёркивают мощь и эластичность естественного материала. Люблю потому, что этот экземпляр был изготовлен в маленькой уютной мастерской, а не на бесчеловечной фабрике где-нибудь в Юго-Восточной Азии. Ну и, наконец, люблю оттого, что прекрасен сам материал — величественная благородная кожа, из которой хоть кирасы шей.

 

О красоте формы, о прекрасном как целесообразности без цели заговорили ещё в конце XVIII века с появлением гениальной формулировки Канта (До этого, когда речь шла о светской стороне дела, по восходящей к античности традиции всё ещё считали, что красивая вещь обязательно должна быть и удобно применима к тому или иному делу). Так что моя внефункциональная эстетическая привязанность к объекту имеет давние сухие немецкие объяснения. О бездушности массового производства громко кричали на заре эпохи конвейерного производства, и своими пассажами чаплиновскому ModernTimes мне не уподобиться. А вот тоска по исходному природному материалу — это, считаю, очень даже в духе нашего времени.

Поговаривают, что всё началось с изобретения процесса легирования стали в последней четверти XIX века и массовым внедрением в начале XX-го конструкционных сталей. Человечество вдруг поняло, что может по своему усмотрению моделировать характеристики, казалось бы, данного природою сырья. В наше время композитов и иных материалов с управляемыми свойствами это понимание перешло на новую ступень — теперь человечество может получать любой материал с любыми требуемыми характеристиками. Сочиняй контур любой кривизны, навешивай ему любые функции, пугай любыми нагрузками — на всё сфабрикуется подходящая материя. И никакого сопромата. Ну а энтэпэшный хит последних сезонов — тридэ-принтеры, позволят эту материю из пробирки загнать в любую форму, спродуцированную самым воспалённым разумом. Тут и технэ не требуется.

Всё это, несомненно, разительно расширяет возможности человечества. Вот только в результате такого современного крафта его продукт оказывается лишённым базового, на мой взгляд, напряжения единства задумки, материала и мастерства. Напряжение исчезает оттого, что компоненты обезличиваются до полного совпадения друг с другом. С одной стороны, мы лишаемся естественного фильтра и получаем ситуацию как современной музыке: худсоветы отменили, оборудование сверхдоступно, каждый пишет, что хочет, а на деле — мутные полноводные потоки графоманской лажи, расхлёбывать которые мало кому хочется. Будто бы грядёт новое культурное средневековье: когда массы, которым все доступно, смывают и затапливают великие ценности. С другой стороны, результат этого осовремененного процесса производства — вещь, оказывается лишённой базового противостояния идеи и материи, этого ядра внутренней диалектики.

Современная инновационная хай-тек обстановка плоская, пустая и холодная — она мертва в метафизическом смысле. Точнее, даже не рождалась. Её составляющие лишены бытийственного становления — откуда ему взяться, если материя измышлена тем же рассудочным усилием, что и форма? Такому миру доступно только ветшание. Поэтому на место утерянного становления заступило рационально смоделированное планируемое устаревание. Маркетинг требует.

 

***

В сознательном детстве и раннем отрочестве меня не на шутку занимал вопрос: доведись мне жить в СССР, на чью бы сторону я встал — партии или диссидентов? Получалось что-то наподобие игры в «казаки-разбойники». Советских порядков я застал немного, но всё же: начальная школа, в которой я учился в самом начале 1990-х, была ещё совершенно советской. Нас даже в октябрята принимали, хотя на деле ни октябрят, ни пионеров с комсомольцами уже не существовало. Да и в иных сферах инерции хватало.

С оборотной стороной я тоже был слегка знаком. Перво-наперво важно сказать, что вырос я на фоне хард-рока и ритм-н-блюза конца 60-х — начала 70-х. Не знаю, какие нормальным детям в то время пели песенки, мне — почти весь Machine Head Deep Purple и авторские ремейки из творений Shocking Blue и Led Zeppelin. Но хотя папа и играл по молодости в рок-команде, сам о правозащитниках и диссидентах, по-моему, даже не слыхивал. Зато его хороший приятель (потом — близкий друг нашей семьи) — очень даже. То был картинный инженер-интеллигент московского происхождения. Помню, как он часто и пламенно доказывал отцу на наших межсемейных посиделках, что грохочущий хард-рок 70-х — это не тру, а истинное тру — это, конечно же, The Beatles. Оглядываясь сейчас на то время, мне кажется, будто он жалел, что его молодость пришлась на 70—80-е, а не на шестидесятническую оттепель.

Вопрос о партии и правозащитниках долго меня не оставлял оттого, что я усматривал в себе склонности к обоим полюсам. С одной стороны, я рос мальчиком вежливым, интеллигентным и до крайности честным. При этом принципиальным и готовым отстаивать свои взгляды несмотря ни на что. Эти черты характера в сторону партии, разумеется, склонять меня не могли. (Здесь резонно вспомнить Юрия Михайловича Лотмана: в его культурологических моделях антонимом к понятию интеллигентного человека является бюрократ; в те годы, однако, с воззрениями Лотмана я не был знаком). С другой стороны, рано прорезавшаяся тогда рассудочная половина мышления, во-первых, делала меня ребёнком чересчур дисциплинированным и гиперответственным, во-вторых, вселяла мысль, что в последовательно выстроенных линейно-логичных административных системах мне должно житься понятно и просто.

 

Ответ пришёл сам собой. Дипломную практику я проходил в профильном департаменте администрации родного региона, а позже и работал в нём около года в чине главного специалиста. Затем я перебрался в другой город, где немало лет отдал на научно-исследовательское обслуживание близлежащих региональных администраций. То, что в административно-бюрократической системе нет ни логики, ни дисциплины (да и, в общем, цели), а на гиперответственных юнцов сваливается вся работа — это стало понятно очень скоро. Но, в общем, я так же скоро применился уворачиваться от лишнего, а наверх лезть мне не хотелось.

Хуже для меня было другое: жить и работать приходилось в демагогическом пространстве бюрократической отчётности. Что я только не делал: планировал развитие несуществующего социально-экономического комплекса (а ведь потом кто-то по этим каракулям отчитывался! Однако не сомневаюсь, что успешно); создавал на бумаге особые экономические зоны и индустриальные парки (в которых, судя по рапортам, до сих пор ведётся активная работа, и её результаты вот-вот покажутся на белый свет); переселял по территории макрорегиона с места на место целые города, пытаясь уберечь их от последствий ухудшения конъюнктуры мирового спроса на чёрные и цветные металлы…

В отличие от большинства коллег, я не смог полностью переселиться в этот фейковый мир докладов и пояснительных записок. Внутри что-то мешало, причём на физиологическом уровне. Я вечно сравнивал отчёт и подменённую им реальность (в своём её видении, разумеется), составленный план и его реализацию на практике. Результат таких сравнений вызывал внутри настоящую боль (честным мальчиком я быть не перестал). В какой-то момент фрустрация от этой мучительной шизофрении заставила меня катапультироваться из прежней профессиональной деятельности. Вот теперь я болтаюсь на парашюте и молюсь, чтобы внизу была настоящая и живая почва, а не очередной вымышленный бюрократической отчётностью наноматериал.

Июнь 2014

Реклама