Я так и явился на интервью: странно, говорю, что о вас как о крупнейших частных культурных деятелях региона в нашем лучшем в мире уральском деловом журнале до сих пор ни разу не было ни одной большой статьи. «Странно-странно!» — улыбаются в ответ супруги Агишевы. Если никто не против, чтоб она появилась, продолжаю я, расскажите, пожалуйста, с самого начала, как вы начали сближаться с искусством, когда стали покупать картины?

Андрей Агишев (А.А.): Ничего особенного, как это у всех и бывает: первоначально это были спонтанные покупки, вообще ничем не обусловленные, но их было не очень много. Просто цепочка приобретений в сувенирном режиме. В тот период (середина — конец 1990-х годов) все покупки были очень персонифицированы, с каждой картиной связана какая-нибудь байка: история приобретения, дарения, просто ее бытования в доме. Вот, например, у Николая Зарубина есть серия работ, которые представляют собой как бы пейзажи сквозь листву, но, если приглядеться, листья и ветки складываются в лики. Одну из таких я купил — сначала мне просто понравился этот взгляд сквозь листву. Когда мне передавали уже завернутую работу, спрашивают: купил ли я ее потому, что проникся ликом на полотне. Я недоумеваю, каким таким ликом? Принес домой, Надежде показал, долго присматривались, разглядели, нашли место в интерьере. А потом случилась какая-то вечеринка у нас дома, и уже в конце застолья кто-то из гостей встал перед полотном, обомлел и замер; простоял он так, помню, чуть не полчаса, абсолютно протрезвев в результате, — представляю, какое у него просветление случилось!

В то время знакомство с искусством, так или иначе, было связано с бизнесом: к тебе то за спонсорской помощью для художников или музеев приходят, то в залог картины оставляют. Один мой знакомый так заполучил нонконформистов — целую коллекцию очень высокого качества: кто-то отдал ее в залог под кредит, а кредит не вернул.

Примерно в то же время у меня возникла идея создать корпоративную галерею Пермской фондовой компании. Я долго ее вынашивал, читал про московские галереи — тогда уже начинали действовать галереи Айдан Салаховой и Марата Гельмана. Но когда в начале 2001 года открылась первая частная галерея у нас в Перми — «Марис-Арт», я познакомился с галереями вживую и поостыл: это совершенно отдельный бизнес, и ни Пермская фондовая компания, ни я никакого отношения к нему тогда не имели. Хотя желание было очень сильное.

Фонд

— И через некоторое время вы решили зарегистрировать фонд…

А.А.: Во многом отправной точкой к этому решению стала история общения с Надеждой Беляевой (искусствовед, руководитель Пермской государственной художественной галереи в 1976 — 2011 годах. — Ред.) и серьезное знакомство с собранием Пермской художественной галереи (ПГХГ) в начале 2000-х.

Надежда Агишева (Н.А.): В 2003 году мы к дате корпоративного юбилея пермского филиала аудиторской компании «ПАКК», который я тогда возглавляла, сделали не очень обычный шаг — выступили спонсором выставки в Пермской галерее. Для меня это был первый опыт сотрудничества с художественным музеем. Тогда и появилось понимание, что с нашими культурными институциями, оказывается, можно конструктивно и успешно взаимодействовать, что у музея есть потребность в партнерах, есть большое поле для сотрудничества частных лиц, компаний и сотрудников — больших подвижников.

В какой-то момент созрела идея зарегистрировать фонд для поддержки таких инициатив (ныне Фонд поддержки культурных проектов «Новая коллекция». — Ред.). Изначально он создавался исключительно для сотрудничества с ПГХГ — это 2004 год. И до сих пор в учредительных документах фонда написано, что одной из основных целей его деятельности является содействие развитию и пополнению коллекции ПГХГ. Это сотрудничество все 10 лет не прерывалось.

Общение с Надеждой Владимировной, искусствоведами и хранителями — большое личное счастье и источник информации. Тогда я никак не связывала деятельность фонда с коллекционированием.

А.А.: Да, первый проект фонда — это восстановление деревянной скульптуры «Христос в темнице». Это самый крупный объект сакральной пластики в коллекции музея. В каталоге Николая Серебренникова (собирателя, систематизатора и исследователя Пермской деревянной скульптуры; директора и главного хранителя ПГХГ в 1925 —1949 годах. — Ред.) она значилась под номером один, но очень долго не выставлялась: требовала значительной реставрации. Вообще восстановление начали давно, работа велась на средства государственных грантов, но такое финансирование не позволило быстро ее завершить. Фонд нашел помещение, оплатил труд реставраторов (из научно-реставрационного центра И.Э. Грабаря), необходимые материалы. В результате это замечательное произведение вернулось в основную экспозицию Пермской галереи.

Н.А.: Потом мы с нашим фондом сотрудничали с ПГХГ, с Пермским краеведческим музеем, с музеями края. Самый большой и общественно важный проект, по нашему мнению, «Кудымкор — локомотив будущего»*. Андрей тогда как раз был депутатом Законодательного собрания Пермского края от округа Коми. Во многом для нас это было важно как опыт и межмузейного сотрудничества ПГХГ и Коми-Пермяцкого краеведческого музея, и проведения большой исследовательской работы в архивах для создания концепции выставки.

Кстати, тогда я ближе познакомилась с региональным наследием и поняла, что очень многое из него может быть интерпретировано в новых контекстах, переосмыслено языком современного искусства и актуализировано, ведь в музейных фондах у нас в стране — богатейшее художественное наследие. И, как мне кажется, оно представляет огромный интерес не в виде груза, который сохраняют: сегодня остро стоит вопрос о его публичной презентации, доступности для исследований и для просвещения. Это огромная работа должна быть проведена в том числе и за счет средств коллекционеров, которые заинтересованы не только в отдельных произведениях и именах, но и в развитии этой отрасли знаний.

Зарождение коллекции

— Когда пришла идея коллекционирования?

Н.А.: С первыми крупными покупками. Одним из первых таких решений стало приобретение в 2008 году серии работ (14 картин) Ольги Чернышевой «Панорама». Эта покупка была совершена по совету важного для нас консультанта и друга — Екатерины Дёготь. Не прогадали — до сих пор это очень востребованные работы, нас часто просят их показать на выставках и фестивалях.

А.А.: Тут лучше начать с знакомства с Катей Дёготь. Мы познакомились во время ее приезда в Пермскую галерею для отбора работ советского реализма для большой выставки в Бельгии. В какой-то момент она нас спрашивает, а едем ли мы в Венецию? Мы с Надеждой переглядываемся — вроде, не собирались. Ну как же, удивляется Дёготь, там же открывается биеннале, это здорово, это интересно — поехали! Так мы попали на превью Веницианской биеннале современного искусства в начале июня 2005 года. Тогда, кстати, это событие еще не было так популярно среди российских туристов и любителей искусства.

И вот мы попадаем на биеннале — огромный наплыв деятелей арт-сферы из всех стран мира. Мы везде ходим с Катей, она нас проводит на все открытия и приемы в посольствах и консульствах — программа, там, конечно, была безумно насыщенная. Катю, естественно, все знают, раскланиваются, а мы за ней хвостиком ходим. В какой-то момент ей случается необходимым нас кому-то представить, она оборачивается и говорит, указывая на нас: «Надя и Андрей…» Потом чуть зависает и продолжает после паузы: «…Коллекционеры из Перми». Мы от такого представления чуть не упали, ну а потом уже пришлось исполнять эту роль, чтобы оправдать ее ожидания. Так мы и стали коллекционерами. Можно сказать, авансом.

Н.А.: До Венецианской биеннале 2005 года мы ведь практически не сталкивались с искусством как с большой индустрией, сферой деятельности профессиональных художников, галеристов, кураторов. Спонтанных покупок становилось все меньше. Мы не начинали свою коллекцию с эмоционального порыва просто что-то собирать — сюжеты, формы, имена, периоды. Ведь бывает так, что человек знакомится с каким-то конкретным произведением, влюбляется в него, начинает интересоваться тематикой, искать соратников по этому увлечению. На локальном уровне таких историй довольно много: мол, увидел картину такого-то художника, теперь собираю все его работы, потому что просто влюбился в его творчество. Но, как видите, эта история совершенно не про нас.

Тут же подчеркну: это искусство не является публичной демонстрацией статуса. Картины не покупаются для того, чтобы развесить их в квартире, потом пригласить друзей и показать им, вот смотрите, какие замечательные произведения я могу себе позволить. Да и вообще, 80 — 85% этой коллекции в моем доме жить никогда не будет; коллекция изначально собирается для общественных пространств, для репрезентации и интерпретации искусства.

— То есть ваша коллекция сразу же формировалась как публичная?

Н.А.: Можно и так сказать. И еще момент: существенная часть дорогих и крупных работ юридически приобретена на фонд. Это мне кажется очень важным для формирования цивилизованного оборота художественных ценностей: до сих пор очень много покупок на этом рынке совершается за наличные, без оформления документов. А учитывая специфику тиражирования и авторских повторов, все эти мелочи оказываются очень важными для рынка.

А.А.: Вспомните хотя бы историю Евгения Ройзмана, у которого полицейские просто взяли и изъяли часть коллекции икон. И доказать ты ничего не можешь: ни документов, ни подписей у тебя нет, источник приобретения никакой не оформлен. (Речь об обысках в екатеринбургском художественном училище им. Шадра в августе прошлого года: у реставраторов, сотрудничавших с Ройзманом, полиция изъяла несколько десятков икон с целью установления собственников и подлинности образов. — Ред. ).

Направления коллекции

— Какие направления и стили представлены в вашей коллекции?

Н.А.: Там три большие части. Первая, с которой мы начали профессионально собирать коллекцию, — современное российское искусство (работы Ольги Чернышевой, Дмитрия Гутова, Леонида Тишкова, Дмитрия Цветкова, Павла Пепперштейна, Константина Звездочетова, Владимира Дубосарского, Александра Виноградова и др.). Вторая — пермские художники-реалисты (например, у нас в коллекции много работ Максима Каёткина, Татьяны Нечеухиной, Максима Нурулина). Но из пермских художников покупаем, конечно, не все — только работы, отражающие советскую визуальную культуру. Это наша ностальгия по советской эстетике, советскому дизайну: в этой культуре мы оба выросли, она нам близка и понятна. Например, совсем недавно приобрели работу Рудольфа Пономарева «Лаборантка».

И третья часть — то, что называется искусством аутсайдеров, наивных художников. Начало нашего собрания наивного искусства тесно связано с несколькими важными именами в пермской культурной жизни. В первую очередь, это Рудольф Тюрин. Я, кстати, совсем недавно купила очень большую часть его графики, и теперь у нас, если не считать его прямых наследников, одна из самых больших коллекций работ Тюрина. Начали приобретать мы работы Тюрина давно. Также у нас много работ Мансура Закирова — вообще-то он был профессиональным художником, преподавал, но уже в 27 лет полностью потерял зрение, поэтому его последние работы ближе к искусству аутсайдеров: живопись пальцами, деревянная пластика (так называемые «заборы» — раскрашенные сюжетные деревянные барельефы). За последние два года, после того, как приняли решение создать музей, купили работы известных наивных художников: Павла Леонова, Василия Григорьева, Екатерины Медведевой.

— Можно ли сформулировать цель появления-становления-развития коллекции?

Н.А.: Давайте пойдем от обратного. Это точно не инвестиционные цели. Ни одна работа не куплена из соображений, что когда-нибудь мы ее будем продавать, менять или вообще извлекать какую-то выгоду из владения. И еще, считаю, очень важный тезис: у нас нет никаких захватнических намерений. Например, забрать себе всего Тюрина или Закирова.

— Я, кстати, такой подход часто встречал в случае с молодыми и сравнительно неизвестными художниками…

Н.А.: Такие коллекционеры частенько встречаются, но мне их действия не совсем понятны.

А.А.: Все просто — это определенный вид инвестиционной стратегии.

Н.А.: Скорее всего, это уже коммерческий подход галериста, но этой стратегии мы тоже не придерживаемся.

— То есть от шоу-бизнеса вы также далеки, как и от инвестирования?

А.А.: Нет, стоп. Вы сейчас нас загоните вопросами, мол, если не то, и не это, тогда что в остатке. Действительно, на этом этапе развития нашей коллекции я лично не готов сформулировать четко ту стратегию, которой мы собираемся придерживаться в будущем, стройно прописать по пунктам, каковы у нас цели и задачи. Пока, мне кажется, мы в большей степени действуем по наитию.

Н.А.: Я бы так не сказала… Судьбы подобных коллекций известны: такие собрания часто или передаются в общественное пользование, в дар крупным музеям, или превращаются в частные музеи.

Появление музея

— Как вы пришли к тому, чтобы открыть первый на Урале частный художественный музей?

А.А.: Тут нам не уйти от истории с уголовным делом. В 2009 году против меня было возбуждено уголовное дело по статье 171 УК РФ «Незаконное предпринимательство». Формальный состав преступления, по версии нашего следственного комитета, а потом и суда, таков: владел

недвижимостью, сдавал ее в аренду, получал доход в виде арендной платы, но не был зарегистрирован в качестве индивидуального предпринимателя. Для меня это, кстати, было первое столкновение с нашими правоохранительными органами.

Еще на этапе доследственной проверки меня спрашивают: вот у вас есть такая-то недвижимость в собственности, мол, для чего вы ее приобретали? Отвечаю: хотел сделать галерею. Зачем? Потому что у нас есть фонд, у нас есть работы в собственности — искали подходящее помещение для экспонирования, я о подобном еще во времена Пермской фондовой компании задумывался. После следователи положили год жизни, чтобы опросить тех, кто хоть как-то когда-то видел это помещение, мол, известно ли им намерение Агишева открыть здесь галерею? Естественно, 90% людей отвечали, что ни о чем подобном не слышали. Я потом, конечно, нашел людей, приводил их в суд, где они свидетельствовали, что обсуждали с Агишевым организацию галереи, даже прикидывали планировку помещения и т.д. А окончательный допрос у следователя мне въелся в память навсегда, наверное: вы собирались открыть галерею, так? Да, говорю уже в который раз, собирался. Так почему сразу не открыли — на голубом глазу удивляется следователь. И что мне прикажете этому незамутненному хамству противопоставить?!

Короче, я это все к тому, что мы действительно долго и сложно искали себя с фондом, искали себя с этим собранием, в виде какой институции его формализовать. А этот двухлетний судебный процесс убедил меня в том, что очень близко, совсем рядом с нами есть совершенно другой мир: положим, вы никогда не встретите прокурора или следователя в театре или на вернисаже (исключения, должно быть, встречаются, но они только подтверждают правило). Некоторые проявления этого другого мира представляют собой вполне осязаемое зло, победить которое можно только культурным просвещением и образованием. Это первое. И, как следствие, второе — я еще раз убедился в необходимости создания собственной культурной институции.

— А почему именно музей, а не та же галерея?

А.А.: Здесь, наверное, нужно отдать должное Марату Гельману, который из всего, что попадалось ему на пути в Перми, делал музей. Речной вокзал — Музей современного искусства, палеонтологическая выставка — Музей пермских древностей. Раз мы никак не становимся галеристами, а музеям в Перми силами Гельмана уже была пропета реклама по всей стране, значит, пусть и у нас будет музей.

В то время мы как раз все больше интересовались работами наивных художников, работы Тюрина и Закирова в нашей коллекции и так уже были; да и в целом в стране интерес к этому виду искусства становится все серьезней в последние годы. Кстати, как нам позже пояснил Сергей Тарабаров (искусствовед, галерист, куратор; специализируется на творчестве наивных художников, в первую очередь Павла Леонова. — Ред.), общественный интерес к творчеству наивных художников резко возрастает в период тоталитарного режима и репрессий. А вообще, название и концепция  музея — Музей советского наива — удачное, в том смысле, что мы в него многое из своих интересов можем вместить: что не в чистом виде наивное — то, скорее всего, окажется связано с советской визуальной культурой и наоборот.

Весной 2012 года мы сделали очередную совместную с ПГХГ выставку наивного реализма «И тебе откроется мир»: на ней были представлены работы от древней деревянной скульптуры до современных художников, таких как Эдуард Солодков. Эту выставку мы уже анонсировали как проект Музея советского наива, хотя к тому моменту еще не имели своего готового помещения. А первой экспозицией уже в собственных музейных стенах стал проект «Октябрь всегда был красным», устроенный осенью того же года. Его мы формировали с привлечением фондов провинциальных музеев из Березников, Тагила, Верещагино. Многие работы непрофессиональных художников хранятся там «за фондом». Открывая Музей советского наива, мы были нацелены на серьезное изучение феноменов советской культуры и наив­ного искусства. Научное руководство проектом осуществляла кандидат искусствоведения, куратор нескольких выставок в нашем музее Анна Суворова. Под ее руководством фондом была издана книга «Трансформация Великой Утопии: советское наивное искусство».

Формат музея

— Вам хватает этого небольшого камерного пространства для реализации инициатив?

Н.А.: Сейчас, мне кажется, такой исторический момент — обществу пришло время задуматься, что же такое музей вообще. Современный информационный поток огромен, и посещение музеев с необъятными коллекциями, проводящих сразу по нескольку выставок, каждая из которых является отдельным высказыванием, для посетителя очень утомителен и долог. Параллельно идет куча проектов, и ты совершенно теряешься: выставки это или часть постоянной экспозиции; а если выставка, то почему вы мне именно это показываете — актуальность неочевидна, внятной интерпретации нет, текстов мало, информации еще меньше. Кроме того, классический художественный музей (хотя ситуация сейчас тоже меняется) очень консервативен, все равно довлеет научить, навязать, показать, как надо и как не надо. Это создает определенный барьер между ним и зрителем.

А формат небольшого музея с ясным высказывание, с чем-то, что можно сразу охватить целиком — довольно быстро посмотреть, осмыслить — в нынешнее время становится очень удачным. Такой музей ближе к зрителю, у посетителей не возникает эмоционального препятствия на пути к нему, как в случае с огромной коллекцией всего сразу. Небольшой музей более демократичен и доступен для зрителя, дистанция между ними сокращается. Работать в этом формате мне очень интересно, хочется показать, что может сделать небольшой частный музей, не обладающий колоссальными ресурсами, но детально продумывающий концепцию проектов.

— Как музей взаимодействует с коллекцией?

Н.А.: Всю коллекцию мы вообще ни разу не выставляли. Да и при организации музея я не брала обязательства поддерживать какую-то основную экспозицию, поэтому пока он действует в формате отдельных выставочных проектов, и совершенно легко может случиться, что на какой-то конкретной выставке совсем не будет работ из нашей коллекции. В 2014 году с наивным искусством мы будем связывать две выставки из шести запланированных. Например, следующая экспозиция — выставка работ пермских аутсайдеров. Мы немного переживаем, выставка будет «18+», скорее всего, эти произведения впервые окажутся в официальном пространстве музея. Так что в своем развитии музей не привязан к коллекции, даже в части наивного искусства. У нас, например большой план работы с партнерами: с Музеем наивного искусства в Москве, с частными коллекционерами, с художниками.

А.А.: С тем же Женей Ройзманом мы уже работали. Прошлой осенью мы у себя провели выставку его коллекции уральского наивного искусства, которую он, кстати, в Екатеринбурге в таком объеме никогда не показывал — не находилось площадки для экспонирования. Называлась «Дело Ройзмана» — ох, людей много пришло! Готовилась экспозиция как раз когда шла предвыборная кампания, а приехал на открытие он уже избранным мэром. Сам два дня подряд проводил экскурсии. Там, кстати, происходил чудный обмен энергией: многие просто приходили его подбодрить, сказать что-нибудь приятное, выразить уважение. А он в ответ прекрасно раскрылся как знаток, провел замечательную экскурсию, рассказывал подробно про каждую картину, про художников. Короче, все были очень довольны: и публика чуть не плакала, и Ройзман уехал вдохновленным.

Кстати, одно из новых направлений работы музея — приглашение сторонних кураторов для создания выставок на нашей площадке. Выставку Нины Горлановой курировала журналист Юлия Баталина.

— Было удивительно воспринимать эту выставку: я Горланову больше как писательницу знаю.

А.А.: Верно, но при этом она еще и классический наивный художник.

Сейчас выставку, посвященную образам Ленина («Ленинские места»), сделали кураторы из Екатеринбурга: Марина Соколовская — искусствовед, работающая в Свердловской областной универсальной научной библиотеке им. В.Г. Белинского, и политолог, научный сотрудник Института философии и права УрО РАН Дмитрий Москвин. Такая практика дает много новых идей, зачастую неожиданных, незаезженных.

— Правильно ли я понимаю, что все эти начинания — некоммерческие и финансируется исключительно вашими личными средствами?

А.А.: Абсолютно. Например, вход в музей бесплатный, там у двери даже указано «Без поддержки министерства культуры Пермского края».

Н.А.: Да. Но сейчас мы как раз решили подступиться к работе с грантами, начали участвовать в федеральных минкультовских конкурсах (хотя пока безрезультатно) — в общем, думаем, как бы нам увеличить финансирование.

Опубликовано в журнале «Эксперт Урал» №11 (592) 10 марта 2014

Фото фонда «Новая коллекция»

Реклама